Тема 13: Забытое

Бесхозную¹ - в этом случае имеется в виду бессмысленную.

∴ ════ ∴ ✦ ∴ ════ ∴

В маленькой жёлтой комнате с выцветшими обоями два человека сидели за столом и обсуждали прошлое.

Один был совершенно маленький, щупленький человек с противным скрюченным носом, бледного цвета было его жирное лицо, а жёсткие на вид коротко остриженные чёрные волосы с проседью были нелепо растрёпаны. Он был одет в грязный чёрный сюртук, тёмно-зелёный жилет и белые брюки, на ногах его были какие-то начищенные до блеска чёрные туфли. На всей его физиономии и шее находилось около десяти противных, лягушачьих бородавок. У него были обкусанные, сухие губы, такого розоватого, живого оттенка, но глаза его были ужасно злые, до безумства. Они были маленькие ужасно по сравнению с остальным лицом, все морщинистые. Он говорил протяжно, с хлюпковатой пошловатой интонацией, картавил и любил на этот «французский» манер проглатывать звуки. Звали его Петром Васильевичем. Жизнь его была скучная, невероятно скучная и в основном состояла из игр в карты и бесед со своим другом, Дмитрием Львовичем.

Другой, друг его, был человек ужасной худобы, со стройной, прямой спиной и узкими, потрясно узкими для мужчины плечами. Он был белокож, с тонкими угловатыми пиками губ и острыми чертами лица. Глаза у него были больше мелкие, чем большие. Казался он обыкновенно серьёзен, даже мрачен. Любил курить всякую отравительную дичь, мерзость его состояла в этом. Обращался со всякой слугой чрезвычайно, даже карикатурно вежливо едино для того, чтобы высмеять их. Некоторые бывало велись на это и он позже с Петром Васильевичем невероятно сильно смеялся над этими невеждами, или, как он любил выражаться, «париями». Он и Пётр Васильевич ужасно любили использовать в своей речи всякие витиеватые выражения, чтобы создать впечатление личностей образованных. Хотя, впрочем-то, не очень у них и выходило быть интеллигентными людьми. Да и где им, этим мразям! Опустились бы на уровень обычной твари, и то легче.

Одевался Дмитрий Львович ужасно важно, как я, наверное, уже говорила. В чёрный сюртук, белую рубашку, обязательно жилет, выглаженные чистые брюки, такие же начищенные, как у Петра Васильевича, туфли и на голове у него был английский цилиндр. Весь из себя красавец, пытался подцепить женщин, - цеплял нищих проституток, которые уже в Бога не верили.... Они и женщинами уже не были, животными. Не было в них этой святости, которая сохраняется у тех, кто ещё не пал духом, у кого была надежда, кто не поддался в мясо уже по собственной воле, чем по нужде. Дмитрий Львович считал, что они его недостойны, что он выше их, что он и Пётр Васильевич есть высшее общество, а все остальные лишь молчаливые, безразличные ко всему бляди, куклы, работающие, пока не умрут. Это-то ему и льстило, он с Петром Васильевичем яро поддерживал это убеждение и старался ему соответствовать, хотя это и выходило у него из ряда вон плохо. Зубами жёлтыми клацал, как степлер на документах, пока разговаривал с ним.

В этот вечер оба этих человека делали то, что обсуждали своё прошедшее время, эти покрытые плесенью, уже изжившие себя воспоминания. Как в цветущем саду под яблоней Пётр Васильевич целовался с молодой смуглой дворяночкой, одетой в ярко-голубые одежды, или как он же вёл роман в переписке с меланхоличной болезненной девой, заключенной в объятия любящей матери и «жестокого» тирана-отца, которые не хотели отпускать бедную голубку на волю! О, как это всё звучало из его уст драматично и до жути романтично, аж дух захватывало! Был он прирождённый оратор, это надо было признать. Вероятно поэтому некоторые люди продолжали слушать его, несмотря на само содержание речи. Часто речь его содержала всякую чушь, совершенно бесхозную¹, но он заворачивал всё в потрясающе красивую обёртку за счёт чего и компенсировал мерзость им воспроизводимую.

Дмитрий Львович же вспоминал первые годы своей юности, военное училище в каком-то городишке. Хотя эта история, которую он рассказывал, произошла уже когда он выпустился из этого училища и гостил у своего дяди на даче.

Была она сиротой, дочерью покойной подруги матери Петра Васильевича, которую та по одной своей доброте устроила к себе в дом.

Петру Васильевичу она ужасно нравилась этой своей добротой. Няня любила читать ему разные народные и зарубежные сказки, стихотворения, часто Пушкина или Лермонтова. Летом она гуляла с ним по домашнему саду и они, сидя в тени дерева, слушали пение птиц; осенью она любила сидеть в кресле качалке и вязать что-то, параллельно выслушивая придуманные Петром Васильевичем истории; зимой она любила греть руки у камина и рассказывать Петру Васильевичу о разных, древних народных гаданиях, которые она вычитала из книг; весной любила зарисовывать сцены из некоторых стихотворений карандашом в своём маленьком блокнотике, что-то вроде записной книжки, котоый она носила всегда с собой. Платили ей хорошо и она была этому рада. Родители же Петра Васильевича же были рады, что на их неугомонного ребёнка хотя бы какая-то нашлась управа. Их он отчасти раздражал своей поразительной, несвойственной никому в семье активностью.

Со временем в груди Петра Васильевича возросло к ней какое-то тёплое чувство, что-то вроде привязанности, нежности, детской безусловной любви к близкому человеку. Он не знал как выразить свои чувства ей, этой благородной, прекрасной леди. Он боялся, боялся, что она может оскорбиться, уйти, как в этих рассказах, которые он иногда слышал от взрослых, пока те обсуждали своё прошлое. Поэтому он нарисовал кривую картинку простым чёрным карандашом, там, на этой картинке, няня стояла в саду, вся нарядная, в самой лучшей своей одежде, а Пётр Васильевич, стоя на коленях, протягивал ей букет ромашек. Он хотел, он думал, как можно выразить свои чувства ярче, но он не знал как, он не умел ни читать, ни писать, только лишь рисовать всякие глупые картинки.

Пётр Васильевич оставил эту картинку на столе в своей комнате и на следущее утро, зайдя к нему в комнату, его няня, Лена, увидела этот рисунок. Сердце её было тронуто и особенно счастливо улыбнулась она в тот момент. Рисунок она сложила в двое и спрятала в кармане юбки, а сама пошла будить Петра Васильевича. Тот день был, вероятно, одним из самых счастливых в жизни этого мужчины. Поначалу Пётр Васильевич подумал, что раз няня ничего не говорит, то, может, она и не заметила этого рисунка и хотел было признаться сам, да только вот не осмелился. Только зайдя в комнату в следующий раз он заметил, что стол пуст, рисунка нет!

Потом их, правда говоря, жизнь всё равно разбросала и испоганила, но в этом-то маленьком рассказе я вам сказала лишь о тех воспоминаниях, которые давным-давно состарились и испортились в силу своей давности....

Он уже и не помнил, что это был за город, не помнил и того, что его презирали в этом военном училище и, откровенно говоря, чморили, издевались, вслед ему кричали гадости. Он всё стёр из своей головы столь старательно, что эта забывчивость переросла в привычку.

Был у него один единственный подвиг, которым он и мог возгордиться каждый раз, когда вспоминал что-то из годов своей трагичной юности. Было дело такое: как-то раз зимой, в январе во время новогодних каникул, как он говорил, он вышел на улицу ночью посмотреть на красивое звёздное небо, которое его крайне сильно, почти до одержимости манило.

- Я вам говорил, что в детстве мечта-ал быть астрономом? - Последнее слово проговорилось очень быстро. Это у него была такая привычка проговаривать последнее слово в предложении быстрее всего, почти скороговоркой.

- Да-с, в[р']оде гово[р']или-и-и. - Отвечал Пётр Васильевич.

Доносился какой-то природный шорох, ветер слабо свистел, тихо, не раздражая слух. Хотелось даже заснуть в этом холоде вместе с этой дрожью, пробегающей по спине, но Дмитрий Львович не мог, хотя очень-то хотелось, хотя бы ради того, чтобы насладиться болезненной мягкостью и жёсткостью снега здесь, в этом красивом месте.

Послышался крик. Причём женский, но слышно было, что это не кухарка Марфа Петровна (у неё голос был хриплый), жившая на даче у дяди, и очень и очень громкий, такой, что только услышав его, Дмитрий Львович задрожал весь от страха, хотя обычно темноты и вещей в ней скрываемых не боялся. Он прищурил свои карие глаза и попытался рассмотреть сторону, откуда доносился крик, чуть подробнее. Вдруг он заметил в этой мгле тонкий, высокий силуэт. Он становился всё больше и больше с каждым вздохом. Наконец он стал почти равен Дмитрию Львовичу. Это был труп забитой насмерть крестьянки, которая жила в имении его дяди, будучи крепостной. Дядя рассказывал Мите, что он недавно забил девчонку, которая отказала ему в одной ночи, даже не рассказывал, а скорее хвастался этой своей жестокостью. И эта крестьянка, эта бедная девушка сейчас стояла перед ним и дрожала от холода, хотя, казалось, не должна она чувствовать никакого холода.

Она дёрнулась, двинулась к нему. Дмитрий Львович вздрогнул, пошатнулся, но уже через секунду очнулся и поспешил в внутрь дома.

«В чём же его подвиг?» - Спросите вы. А в том, что он взял дядино ружьё, висевшее, как экспонат, в его кабинете, зарядил порохом и немедля выскочил на улицу, вгляделся в эту темноту и выстрелил прямо в девушку, не колебаясь. За такую смелость ему награды подавай. Только вот убил он не эту обещанную нечисть, а дочь дядиного соседа, помещика, которая вышла вечером точно также, чтобы посмотреть на небо, полюбоваться зимним пейзажем. Решила она прогуляться по улице, не намереваясь отходить далеко от дома, с фонарём, а за ней раз собака, она начала отбиваться, не вышло, раз другая подбежала и вот уже целое стадо бежит, всю одежду оборвали. Она еле от них отбилась, сделала круг и заскочила в случайный дом, перелезла через забор, а там её Дмитрий Львович с ружьём и поджидал.

На утро же он отбивался от других с расспросами, хотели было на него всю вину взвалить, но он скинул всё на слугу, который в тоже время, судя по показаниям, вышел и в конце концов Дмитрий Львович юридически невиновным оказался. Душа его была чиста, без всякой вины, но преступленье было, хоть на руках крови Митя и не видел. Жил он дальше со спокойной душой и, чтобы не показаться другим людям мерзким и ужасным человеком, рассказывал будто это и правда труп был ходячий и, однако все в эту глупость верили! В том-то и был заключён «подвиг» Дмитрия Львовича. Как смешно, ужасно смешно....

Пётр Васильевич же любил рассказывать до жути романтичную и милую историю его первой любви. Дело было так: в пять лет Пётр Васильевич в основном проводил время со своей нянькой Еленой, невероятно доброй и ласковой молодой девушкой. Она была чуть пышна, румяна, с красивыми, большими голубыми глазами и с некоторой природной элегантностью, которая придавала ей неповторимый шарм.