Телефункен

снежный этюд

С чего бы мне для начала начать?.. 

А начну я, пожалуй, с того, что Владислав — не обыкновенный великан, коих на улицах Небесного Новгорода разгулялось, как в пятничку пьяниц у «Лахудриной впадинки» — поголовье воловье. (Это с тех незабвенных пор, когда Поезд с магматическим антуражем сошёл с рельс (и пополз), а мы с адвокатом как раз возвращались из магазина и оценили это поползновение нецензурно (в пакете у нас парадоксально забились в шуршащий угол черничные йогурты и к чаю).

Владислав, среди прочих, выделялся, во-первых, коверкотовым, пусть и обабившимся в плечах, пальто, во-вторых, хуцпой (то есть вопиющей еврейской наглостью), ц) дипломом по филологии, в котором сравнивались Шекспир с Достоевским (высоко хватал даже по великаньим меркам) и д) гигантской радио-магнитолой «Телефункен», которую однажды, когда Небградский воздух целиком состоял из газет, притащил на студию к небезызвестному менестрелю — Льву Юдину.

Последний, сидя с вашим покорным, как один французский сказитель в окруженье испанских цыган, скриптором, так и сказал, отпив из-под лацкана и указывая не пальцем, но как бы мягкою палицей на всего приближающегося к «Лахудре» Владислава:

— О, так это же Владислав! В 80-е он притаранил Телефункен! Да... Мы смутили первый аналоговый звук в Небграде!  

Стоял чудесный солнечный майский вечер.

Я прибыл в Небград утром, нескорым сообщением в ржавый почтовый ящичек любимого города и сразу направился ко Льву. Мы маялись всячески — сдували пыль с пластинок, точили лясы, стреляли по меховому воронью безразличием и, в конце концов, отправились в «The Lahudra's» в закоулке от Всесвяткого арбата, где брали чай с геральдическим (смысловым — предпочитал филосов-Юдин) сахаром. (Остальное брали с собой).

Курили мало. Антуражный воздух прорастал тревожной гарью, а мы всё меньше мимикрировали и всё более не контролировали. Но если и курили, то львиные Честер'с внахлёст и на изящной, как лебяжий памятник, скамье у Лахудры. Вот мы, собственно, и сидели, и курили: 

— Владислаааааав! — заорал так, что в воздухе почти что запахло Ливерпулем, Юдин, став похожим одновременно на позу голкипера и какого-то разваренного рачка. 

— Зддявствуйте, Лёва. — промямлил Владислав. 

Кому-то покажется, что мямлить великану не идёт. А как по мне — думал я и до того — это так же естественно, как изъясняться пахнюпым голоском бортпроводника авиалайнеру. Вся сила великанов (с ними необходимо, дабы это уяснить, повстречаться) клубится в их гигантских грудных клетках, в их экстатических сердцах, которым нельзя выдыхаться.

— Как мама? — продолжил, угомонившись, Лев.

— Ходосё мама, Лёва, а ви вот с гитадой?

— Конешн!

— А сигдайте-ка мне Кокаинетку...

Застенчивый великан подпирал огромный мир, похожий на пульсирующую всеми цветами радуги мембрану Телефункена. Магма уступала гамме, а редкие электрические кудри Владислава облеплялись нотами, как телеграфные провода птицами. Последние боролись за гвозди с меховым вороньём и временно побеждали. И если бы печально-нагловатый подстрочник Владиславиного взгляда можно было выразить строкой, то это была бы такая строка: «Побеждать можно только вдеменно, как звучащая песенка».

Лёва сыграл Кокаинетку особо, блатно, джазОвыми аккордами, с рыком, полукувыркаясь — и Владислав, того ли ожидая, не ясно — вопиющая вежливость — благодарно кивнул, двинувшись далее по Всесвятской. В «Лахудре», которую держали до недавнего закрытия братья Татарские, великану делать нечего — разве что подпирать стены клуба в соседстве античных чудовищ, лишившихся крепостных факелов из соображений пожарности. В магму не хотел никто.

— Надо бы этому щёголю завострить пальтецо, — цокнул мне Юдин, а в ухо вплотную прибавил, — мама у него, сейчас не знаю, а тогда не просто «ходосё» — а китайский чайник — женись и женись! Барафзэс! (Это Лёва уже приветствовал с аккомпанементом кого-то ещё...)

Пахло мелками, какими Небградские дети, вечно облеплявшие Л.Ю., самозабвенно обрисовывали лавочку —бабочками, классиками и матерными словами.

Легенда гласит, что великаны в Небграде появились не только до магматического поползня, но и до налёта багровых воротничков, урл пёсолысых (впрочем, это тоже — легенда, легенда на легенде у нас...)

Тогда, говорят, великаны жили и молились электрическому пламени в шалашиках, тоже вот, ходили — наравне с тельняшками — рыбачить на Поднебесный пирс, ловили чаек в кулаки, как в просторные клетки, и выпускали их, ошарашенно замолкших, на потеху детворе. А потом произошло какое-то колдовство (а можно сказать и блядство) — великанов редкими какими-то изданиями, коллекциями, цитациями выманили по одному, нацепили каждому по наручу отчуждения, побросали по-спартански с Вавилонских башен, а шалашики раздолбали, плюнули, и гуляй Вася (в прямом смысле — гуляй, великан, околачивайся). И теперь все эти гиганты, ненужные такие-то, бродют, обесшалашенные, по Небграду и чего-то недопонимают, до конца недоузнают, а под лапидарными выражениями глаз у них слёзы, как будто молитвенные строчки.

Прошло около полугода, и я покачивался. Лодка подо мной шла к тёмному, как хандрящий надо взморьем демон, Китеж-граду чугуннокупольному. Шла безлыжно по льду. Бестыже шла. Несколько приставших к острову траулеров спускали бронзовые по цвету кубэ, тут же обраставшие снежными шапками, на обессилевший берег. Как будто больной насморк со служивой салфеткой. Рабочие в дутках принимали, а ещё грузили такие же, но с кефалькой обратно. Меня встречал — отпаивать чаем и т.д. — Л. Юдин, в ушанке, куртке-почтальонке (с характерным воротом) и, конечно, с эбонитовым кофром (он служил, в то же время, и панцирем, и, например, разделочною доской). 

— Добрался-добрался... — вёл меня в нежном пролетарском шуме и рыжем гаме фонарей, повисших, как подслеповато расплывчатое ожерелье над белой грудью, но всего лишь над снегом, Лев. Улицей Надежды, пересекавшей Всесвятскую, еретически породившую тьму переулков. В один из них мы ожидаемо скользнули, в Лахудру (бредил за меня Юдин, одновременно в ногу, но делая, тем самым, избыток) привезли какого-то столичного Соловья, чуть не в пломбированном фургончике в пёрьях, конечно же, с кортежем пёсьих и безвласых, — Всё вот почему-то говорят о ЗУБАХ, прикидываешь?! Будто зубы у него светятся, и выходит светомузыка какая-то! 

«Лёва, молю...», — думал я так интенсивно, что вслух. Но Юдин, слава Богу, отвлёкся на витрины комиссионки и жвачно запел Талисман. 

Я плюхнулся на полугодовалой давности приклубную лавку, сокращённо — в клумбу (ведь рядом наяривал снежный шмель).

Метель ходила конвоиром — одновремЕнно прицельно, бессмысленно и постоянно. Лев плюхнулся рядом, и рядом кофр. Отхлебнул из-под лацкана, и тут — в снежной пыли по правую руку, в как бы затихшем — не метелью, но сущностию — пейзаже, в голубом переливчатом свете возник Владислав. На плече у него был магнитофон «Телефункен», ближе я разглядел мириады тумблеров между рвущимися в атаку москитными сетками звука и узнал, как великаны достают бесхозные мифы из-под пол старых своих пальто.

Владислав теперь пригибался, и ясно было, что дело не в бандуре, — её он поставил у наших обутых ног, так и оставшись — а в происках, наверное, гаденьких снорцев, или... Впрочем, об этом — слово моё высекающее — писать не хочется (и даже в скобочках).

— Оооооооооо! — заорал, как резаный ангел, Юдин, зажав меня музикою в пятый угол угрюмой моей несознанки, — Владислаааааав! Это, Тимофей, Владислав! Он притащил тот самый, великолепный Телефункен! Ты не знаешь, но в незапамятные дали времён, когда студии были кладовЫми, а мы...

— Лёва, — хуцпато прервал, отдышавшись, Владислав, — пдошу тебя, сыгдайте Кокаинетку.

— Владислав!!! — откидывая в стиле древнего саркофага крышку кофра в испуганный снег, протестовал Юдин, — Я сыграю тебе другую песню, я написал её только что, специально для тебя, но потом... потом, если тебе не понравится, я, так уж и быть, (несносная Юдинская картинность) сыграю тебе Кокаинетку!

Судя по всему, великан молчаливо соглашался, я молился (но как бы телом, выдыхая в именах периодику Пресвятых предков), а из «Лахудриной впадинки» забагровел самостоятельный концерт, который Л. Ю. тут же, по-гусарски усы (но колки) крутанув, перебил песней.

Предварил, правда, так: «Кричим: пошел! Ебёна мать! Пушкин!», и потом уже начал:

Владислав принёс нам телефункен,

Хрупая по снегу,

На пруду поумирали утки,

И я прыгнул к ним с разбегу!

Он принёс аналоговый звук нам,

Слышен скрип телесный,

Глаз за глазом хрупается утром —

Впряжены в телегу.

Владислав отряхивает руки,

Водрузил на дрожки 

Стокилограммовую поруку,

Снег на это дело припорошил.

Мы стоим с юристом и моргаем,

Владислав раскатисто хохочет,

Утки под ногами и над нами,

Солнце всё по кочкам по кочкам.

А нут-ка я нажму-ка на струну, и 

Экипаж наш музыкальный затирает

У себя в тетрадке декабрь,

Крошит ластик, значит существует!

Это самое, что, Милая, мы тут им

В итоге записали 

На тяжёлый жёлтый телефункен,

Отправленный в заснежье Владиславом!

Звук веденья пальцем меж утьих

Тушек резонирует где-то,

Владислав прощается: «Будем».

И уходит в занаве‌сь из снега...

И уходит в занаве‌сь из снега...

И уходит в занаве‌сь из снега...

Флажолет!

Из недр Всесвятской раздались аплодисменты. Как будто бы Льву. Адвокат ПавлО Борисович, всегда по-гардемарински взъерошен и выглажен (откуда-то он всегда появлялся...) подхватил снаружи, сделав «хлоп-хлоп» кожаными перчатками.

Вороны, сверкнув изумрудным по белому, тоже, как бы в унисон, вспорхнули с фонарных столбов и дали в морозную темень небградского стрекача.

— Спасибо-спасибо! — утверждал Юдин, а Владислав как-то молчаливо («как-то» — потому что не словами) кивнул и окончательно понёс уже свой Телефункен, взвалив его на плечо твёрдо и тихо, как многие килограммы гвоздей, но пуха. Побрёл куда-то налево, куда и планировал, кажется. По снегу совсем босиком, чёрт бы его побрал, храни его Господь (простудно подумал я, а ещё я подумал вот что:

Во-первых, почудилось отчего-то, что на концерте в «Лахудре» собрались одни только призраки, и среди них выделялся некто в невиданном, исполинском (как раз бы пошло Владиславу) головном уборе с витыми, как у барашка, рожками.

А ещё, что снег, скрывший Владислава — как тёплое воспоминание старый ужас — пахнет мелками — всё теми же, но с несусветных ракурсов, седыми голограммами бабочек, классиков и матерщинок.

Дети же, их когда-то намалевавшие, уже давным-давно выросли, и прошло, великаньим шагом, значительно больше, чем сезонная пересменка (и даже больше, чем год или два) — так вот почудилось.

— Ну что?! Встормошимся, господа мои чуваки?!.. — сделал козу, обтёрся обшлагом и указал на грядущий чай гитарным своим грифом (и даже птичьим вопросил грифом), как ни в чём не бывало, Лев Юдин.