Тексты про поле

Я обещала разместить здесь тексты про полевые концепции в психоанализе, которые я писала в ФБ. Вот они

Немного о поле.

Очень хочу сделать серию вебинаров про полевые модели в психоанализе. Но это только к осени получится, пожалуй. 

А пока осенние поля ещё не заколосились – немного вольных летних песен о поле.

Как вы предпочитаете действовать в кабинете? Сначала думать, а потом делать или наоборот? Случалось ли вам обнаруживать, что вы что-то говорите пациенту, но не понимаете зачем и почему это делаете и не представляете к каким последствиям это приведёт? То есть, вы делаете что-то, не обдумав это тщательно, не поняв, что это принесет пользу пациенту, а просто потому, что это неожиданно пришло вам в голову и по необъяснимым причинам просится быть сказанным.

Можно это всё назвать разными словами, отыгрывание, неадекватность терапевта и тп.

Но я вообще-то про поле…

Если мы мыслим терапевтический процесс как полевой, то там по-другому и не бывает. Все значимые события происходят имплицитно, без осознания. Поле работает незаметно. Или, если в терминах теории нелинейных динамических систем говорить – система сама себя регулирует. А на нашу долю остается осознавать произошедшее только постфактум.

Что ещё мы можем?

 Прислушиваться к сигналам поля и доверять ему. И действовать так, как оно подсказывает, не давая разуму затормозить себя. 

По словам Доннела Стерна, таким образом мы даём возможность случиться новому «непрошенному» опыту, который ведёт к изменениям.

Вот как он пишет об этом: «Способность к размышлению по меньшей мере на шаг отстоит от нашего участия, а это значит, что мы, терапевты, должны принимать решения до того, как мы точно знаем, что именно делаем.»

Потом мы всё обдумаем, придадим форму и смысл произошедшему опыту. Но это только потом.

Конечно, в реальности даже самый «полевой» терапевт думает что делать, строит гипотезы и стратегии терапии. Но поле своё возьмёт в любом случае. Если мы слишком полагаемся на рациональность и не прислушиваемся к его сигналам, то оно попытается повернуть нас в свою сторону более жесткими способами – через сопротивления, разыгрывания. Поскольку полевая система – она саморегулирующаяся. И главная задача терапевта – не слишком мешать этому процессу саморегуляции, идти за ним, а не пытаться повернуть в как бы «правильном» направлении

Разгуляться в чистом поле.

В курсе «Реляционный психоанализ» мы сейчас вышли в поле… Вернее в поля. Вернее, погрузились в изучение психоаналитических теорий поля.

А вот краткая выжимка из этой темы.

В психоаналитических теориях поля есть две основные ветки, у которых разные теоретические корни, а также географическое происхождение.

Первая ветка географически едина, и происходит из Северной Америки, но по теоретическому происхождению распадается ещё на две веточки: интерперсонально-реляционную (ИРП) и интерсубъективную. ИРП модель уходит корнями в идеи Салливана, а также позже обогащается за счёт концепций Винникотта и Фейрберна. Интерсубъективная модель Столороу и соавторов имеет легкий оттенок когутианства, но в целом существенно отличается от Когута.

Вторая ветвь географически происходит из двух разных регионов – Южной Америки (теория биличностного поля Вилли и Мадлен Баранже) и Европы (такие авторы как Антонино Ферро и Джузеппе Чивитарезе), но при этом имеет единые теоретические корни – кляйнианско-бионовские.

Общие принципы теорий поля:

- В первую очередь полевые концепции однозначно постулируют взаимозависимости и взаимовлияния участников терапевтического процесса, пациента и аналитика.

- Во временном аспекте они фокусируются на ситуации «здесь-и сейчас», поскольку объясняют явления, происходящие в поле, в терминах его организации и динамики, а не влияния событий из прошлого. Линейная причинность как объяснительный принцип заменяется сложной взаимозависимостью.

Это то общее, что объединяет все полевые теории, и отличает их от классического психоанализа. Но они также расходятся в некоторых существенных моментах, связанных с их разным теоретическим бэкграундом. И эти теоретические расхождения ведут к разным клиническим последствиям, как в понимании терапевтического действия, так и в технике.

Разгуляться в чистом поле-2 или поле полю рознь.

Я в предыдущей публикации написала о том, что объединяет все полевые теории. Но ведь интересно же почувствовать разницу! Некоторые вот сомневаются, что она есть.

А по мнению Доннела Стерна, например, она-таки существует, и связана, прежде всего с разным происхождением теорий поля, с их родословной. Ибо яблоко от яблони недалеко падает.

Прежде всего, различие можно провести между интерперсонально-реляционной моделью поля (ИРП) и той, что корнями уходит в кляйнианско-бионовские концепции, и включает как теорию Баранже, так и более поздние теории А. Ферро и Дж. Чивитарезе (БФТ - Bion’s field theory).

БФТ теории основываются на концептах проективной идентификации и контейнера Кляйн и Биона. Несмотря на прогрессивность этих концепций, которые привносят в психоанализ идею взаимовлияния аналитика и пациента, они сохраняют верность психоаналитическим принципам. Один из этих принципов постулирует то, что в аналитическом процессе мы интересуемся только внутирипсихическими событиями. И хотя полевые теории выводят нас за пределы индивидуальной психики, они ограничиваются областью фантазий, пусть теперь и совместных. Поле – это совместно созданная бессознательная фантазия.

Терапевтическая установка, основанная на этом принципе, вводит ряд ограничений для аналитика.

Во-первых, поскольку считается, что поле – это только внутренний феномен, то поведение не входит в полевые процессы и вклад аналитика в поле должен ограничиваться только фантазией.

Во-вторых, фантазийная активность аналитика также должна быть ограничена ответом на реакции пациента. Ферро пишет: «... Направление «патологических» проективных идентификаций обычно идет от пациента к аналитику. Однако можно наблюдать временные реверсы этого потока, которые называются “негативной грезой” или “реверсированием потока проективных идентификаций"… это факт жизни — но аналитик должен в конце концов осознать ситуацию, чтобы вернуть систему анализа в рабочее состояние, чтобы она могла должным образом служить своей первоначальной цели.»

ИРП-аналитики берут свое начало от Салливана, который рассматривал именно поведение двух людей, что и как они друг с другом делают. Для него поле было внешним. В последующем, ИРП теория впитала в себя идеи некоторых объектных аналитиков, добавив внутреннее измерение взаимодействия к внешнему. В этой версии поле – это область и внешнего и внутреннего, бессознательного и осознанного. Аналитик не может контролировать свой бессознательный вклад во взаимодействие, и поэтому этот вклад не меньше, чем вклад пациента. Поведение также может быть бессознательным, как и фантазии, поэтому аналитик неизбежно участвует в бессознательных разыгрываниях.

Установка ИРП теории прежде всего эпистемологическая, основана на идее, того, что доступно наблюдению в терапевтическом процессе, а это всегда сложное переплетение субъективностей пациента и аналитика.

В то время как установка БФТ-аналитиков является клинической и концентрируется не на том, что возможно или невозможно, а на том, как следует поступать аналитику исходя из терапевтической целесообразности. Взаимность здесь рассматривается только в рамках процессов контейнирования.

Эти теоретические расхождения имеют разные клинические последствия. Интерпретация, остается в центре терапевтического действия для БФТ аналитиков.

Если же мы признаем, что аналитик вовлечен в процесс на уровне поведения, это сразу же расширяет представление о терапевтическом действии. Поведение также может в него включаться. Причем как б/с поведение – разыгрывания, так и сознательное, например, самораскрытия.

«Третьим» будешь? 

Полевые модели психики рождают понятие «третьего».

Интересно, что когда мы пытаемся говорить об этом феномене, нам как будто не хватает слов. Как будто язык наш не заточен на то, чтобы говорить об этом. 

Почему так?

Я думаю, что язык и мышление в его символическом аспекте, штука диссоциативная. Язык дробит, разъединяет и противопоставляет разные аспекты нашего опыта (или «претерпевания» реальности, как говорят французские постфеноменологи, которые не любят слово «опыт»). Он (язык) основан на дихотомиях. Поэтому нам легко оперировать категориями «я»/«другой», определять их через отношение друг к другу (я – это не другой, а другой – это не я), и трудно определять ту область, где такого противопоставления нет, где «я» и «другой» представляют из себя некое единство, которое не сводится к их сумме. Это зона первичного, необработанного бытия, где нет дихотомий и причинности, свойственных нашему мышлению.

Можем ли мы сказать, что «третий», это то, что рождается из взаимодействия меня и другого? Или что «я» и «другой» возникают из этой области «третьего»? И то и другое утверждение несёт на себе отпечатки нашего мышления. И там и там есть дихотомия и причинность.

«Третий» или «третье» таким образом представляется чем-то неуловимым. По крайней мере, неуловимым с помощью языка. И как только мы пытаемся его поймать, он становится чем-то другим. Как будто сама сущность этого «третьего» противоположна мышлению. Но это тоже дихотомия…