Театр «Денудо»

В заполненный до отказа зрительный зал небольшого камерного театра выплеснулась торжественная оркестровая музыка. Красный бархатный занавес разошёлся и на сцене возник Арлекин. Однако, несмотря на аншлаг, аплодисменты не грянули. Арлекин с выбеленным лицом широко улыбнулся, манерно развёл руки в белоснежных перчатках и глубоко поклонился публике. К тому времени музыка стихла и в мёртвой напряжённой тишине послышался озорной звон колокольчиков на шутовском колпаке артиста.

– Рад вновь приветствовать вас, досточтимая публика, в своём театре! – звонко и весело заговорил Арлекин, сопровождая свою речь выразительной жестикуляцией. – Сегодня вашему вниманию будет представлена изысканная, уморительная, но в то же время поучительная комедия, в которой жадный и глупый депутат одного регионального парламента постарается украсть деньги из бюджета сиротского дома! Несчастные дети, по замыслу этого негодяя, должны были остаться без обеда! Но! – тут Арлекин сделал паузу и поднял вверх указательный палец. – Волею Провидения алчный депутат останется в дураках и будет наказан, а бедные сиротки будут одарены заботой и вниманием, которых им ранее так недоставало…

– Я больше не могу! ­ вдруг раздался визгливый голос из зала. – Просто нет сил это терпеть! Прекратите! Немедленно прекратите эту пытку! Хватит издеваться!

Этот голос принадлежал краснолицему толстяку с крайнего кресла во втором ряду, который вскочил с места и, задыхаясь, крутил своей круглой головой во все стороны, как бы ища поддержки. Он тщетно пытался оттянуть ворот рубашки, туго стянутый галстуком, и казалось, что сейчас его хватит удар.

***

– Что вы за это хотите?

Пётр Николаевич Игольников постучал пальцем по зелёной папке, что лежала на его столе и поднял тяжёлый взгляд на посетителя. Игольников был крупным солидным мужчиной, чуть за пятьдесят лет, в то время, когда напротив него через стол сидел довольно странного вида молодой человек, с какими-то нескладными манерами и весьма невзрачной физиономией.

В рабочем кабинете наступила тишина. Игольников грузно поднялся, подошёл к шкафу и, открыв нижнее отделение, достал оттуда бутылку.

– Выпьете?

Ответа не последовало.

Тогда Игольников взял бутылку и один бокал, вернулся к столу и, наливая себе алкоголь, исподлобья посмотрел на посетителя. Молодой человек с большими серыми глазами, белёсыми ресницами и рыжими нелепо стриженными волосами был ему ненавистен. Игольникову захотелось проломить ему череп бутылкой, той, что держал в руках, и не сделал он этого только потому, что убийство в данном случае ни к чему бы не привело.

– Да что вы хотите, чёрт возьми! – выпив, крикнул Игольников. – Деньги? Должность? Что вам нужно?

– Ничего из этого, – смущенно потупив взгляд, заговорил молодой человек. – Я лишь поборник искусства.

– Какого к чёрту искусства? – вновь сев за стол, скривился Игольников. – Может быть вам нужна протекция в издательстве, театре? Вы музыкант?

– Я поборник искусства, – упрямо повторил молодой человек.

– Тогда зачем вы принесли мне эту папку? – Игольников небрежно указал на стол.

– Я бы хотел, если возможно, – заговорил молодой человек, чуть запинаясь, – чтобы вы два раза в месяц приходили в театр «Денудо».

– В какой ещё театр?

– Это мой театр.

– И всё?

– Да.

– Вы сумасшедший? К вам зрители что ли не ходят и поэтому вы таким наглым образом тащите их туда насильно?

Молодой человек вновь не ответил. Тогда Игольников налил себе ещё бокал и выпил.

– Вы самый необычный шантажист, какого я видел за всю свою жизнь, – разведя руками, сказал он.

– Я – поборник искусства, – тихо поправил его рыжий молодой человек.

***

– Виктор Палыч, Виктор Палыч! Успокойтесь, пожалуйста! – хватая за рукав краснолицего толстяка, упрашивал его сосед по ряду. – Витя, ну ты же не депутат, что ты разволновался? Сядь, прошу тебя!

Но Виктор Палыч не унимался. На его глазах выступили слёзы, и он плаксивым голосом отвечал не то соседу, не то сразу всему залу.

– Я устал, я больше не могу! Каждый раз одно и то же! Сколько вы все собираетесь это терпеть? Вы натуральное стадо баранов, сидите в загоне и ждёте своей очереди, пока вас не отправят на бойню! Никчёмные, жалкие, трусливые насекомые!

Игольников через ряд со спокойным любопытством наблюдал за бунтом одинокого зрителя. На его памяти это был первый случай такого открытого протеста за всё время посещения театра. Но вдруг краснолицый толстяк начал лихорадочно шарить у себя в кармане, а затем его ближайшие соседи поочерёдно повскакивали со своих мест и попытались от него отстраниться. Игольников с изумлением увидел в руке толстяка пистолет. Глаза его округлились, и он посмотрел на Арлекина. Артист оставался на сцене и не собирался никуда убегать. Наоборот, он в приглашающем жесте развёл перед Виктором Палычем руки и чуть склонил голову.

– Дурак! – вскочив с места, закричал Игольников и через зрителей и кресла, спотыкаясь и падая, бросился к стрелку. – Не делай этого! – кричал он. – Ты нас всех погубишь!

В театре раздался выстрел.

***

Пётр Николаевич Игольников с отвращением наблюдал, как его собеседник неаппетитно и гадко ел суп, причмокивая толстыми губами и оставляя жирные капли на своём поросячьем подбородке. Чтобы перебить это отвратительное зрелище, Пётр Николаевич отпил кофе и осмотрел пустой, но приятный глазу зал ресторана, в котором они находились.

– Валерий Константинович, – наконец заговорил Игольников, обращаясь к поглотителю супа, – я пригласил вас на встречу вот по какому поводу… Вы же помните, где мы познакомились?

Валерий Константинович Карманов, не отрываясь от тарелки, хрипя пробормотал:

– Да. Кажется, на форуме в Петербурге.

– Так вот, – продолжил Игольников. – А тут, представляете, я замечаю вас в театре…

Ложка с супом застыла перед ртом Карманова. Он поднял глаза и посмотрел на собеседника.

– Да, да! – подтвердил Игольников. – Я про тот самый театр.

Карманов, звякнув, бросил ложку в тарелку и салфеткой утёр жирный рот.

– Да, я был там один раз, это верно, – подтвердил он, искоса посматривая на Игольникова. – И что с того?

– Ничего, – развёл руками Игольников. – Я лишь хотел сообщить, что мы с вами друзья по несчастью. И вы единственный, кого я там узнал, а поэтому, мне кажется, если мы объединим наши усилия, то сможем выйти из затруднительной для нас ситуации.

Карманов скрестил на груди пухлые руки и какое-то время думал.

– Какая к чёрту затруднительная ситуация! – наконец выпалил он. – Это какой-то клоун, мокрица. Когда он пришёл ко мне со своей папочкой, я хотел послать его куда подальше. Но… документы, конечно, посмотрел и… передумал. Погодите, вы это что, хотите сказать, что ко всем, кто присутствовал на спектакле, он приходил с компроматом? Ха-ха! Не может этого быть!

– К сожалению, это так, – подтвердил Игольников. – И он далеко не мокрица. В этом и проблема.

– Конечно, мокрица! И нет никакой проблемы! – отмахнувшись, заявил Карманов, хотя было видно, что в его свинячьих глазках появился испуг. – Я только одно понять не могу, как это ничтожество, как этот клоун смог столько всего раскопать. На меня, на вас. На всех, кто, как вы говорите, сидел на спектакле.

– Он актёр, – тут же пояснил Игольников. – Он большой актёр, – и после паузы прибавил. – Я хожу туда около двух месяцев. И, как вы понимаете, всё это не может меня устраивать. Поэтому мне пришлось кое-что разведать про него, про театр. Вы, например, знаете, что все роли в спектаклях исполняет он один?

– Шутите? – усмехнулся Карманов. – Вот этот бесцветный червяк, который приходил ко мне и не мог связать двух слов, и выступает поначалу в роли Арлекина? Не поверю!

– Но это так.

– Постойте, а другие роли как же?

– Зеркала, голограммы и ещё чёрт знает что, и адская синхронизация.

– Чепуха! – вновь отмахнулся Карманов.

– Нет, это не чепуха! Теперь вы понимаете с кем мы имеем дело и почему у меня возникла тревога? Мало того, если он может выдавать раз в две недели новый спектакль на таком уровне…

– Спектакли? – перебил Карманов. – Ну и пусть их себе ставит!

– Вы сидите сейчас в 3 ряду на 12 месте, если не ошибаюсь?

– Кажется так.

– Ещё две недели назад там сидел некто Дмитрий Мельник. Я сам, слышите, я сам видел, как он уходил после спектакля в слезах. А затем, в тот же день, сообщили о его самоубийстве…

– Да и…– Карманов хотел выругаться, но Игольников его перебил.

– А до этого некто Александр Тверденко, большой чиновник, после спектакля пришёл в полицию и написал на себя заявление, сознавшись во всех служебных грехах. А до этого некто Павел Розанов, тоже важный человек… Словом, ему стало плохо, его отвезли в больницу, а далее он впал беспокойство, начал видеть то, чего нет и сейчас лечится от психического расстройства в частной клинике.

– Но я смотрел последнюю пьесу, – после паузы заговорил Карманов. – Я ничего особенного не ощутил.

– Потому что спектакль был не про вас, – медленно проговорил Игольников.

Лицо Карманова посерело. Игольников взял чашку и отпил кофе.

– Сюжет каждой новой пьесы строится на том, что хранится в зелёных папках, – ставя чашку на блюдце, сказал Игольников. – Для каждого приготовлена своя пьеса, в которой обличаются те поступки, которые человек совершил в реальности. И если нам, посторонним всё равно, то прототип главного героя узнаёт себя и начинает видеть в себе что-то такое ужасное, с чем не может смириться. Поэтому мне бы очень не хотелось, чтобы следующий спектакль поставили по моим грехам.

– Этого не может быть, – пробормотал Карманов и глупо усмехнулся. – Как это может работать?

– Я не знаю. Великая сила искусства, – разведя руками и вздохнув, пояснил Игольников. – Теперь-то вы поняли, с кем мы имеем дело.

– Я не верю, – замотал головой Карманов и щёки его затряслись, – но если вы говорите правду, то его надо…

– Нет, нет, нет! – быстро заговорил Игольников. – Это нас всех сразу погубит. Уверен, он это предвидел! К нам ко всем появится много вопросов. Но вот поговорить с ним стоит, если вы понимаете, о чём я. Не будем таится и признаемся, что мы с вами из разных сфер. Однако, мне известно, каким путём вы шли к успеху. Надеюсь, что не все связи у вас оборваны?

Карманов провёл языком по зубам и сразу перестроился на деловой лад.

– Вы считаете, что у нашего, как вы выразились, большого актёра, нервы на пальцах связаны с языком? И если надавить на один орган, то заработает другой? Ну что же, это можно устроить, если вы считаете это единственным выходом.

– С учётом ограниченности во времени я ничего лучше придумать не смог. Это ещё одна причина, почему я обращаюсь именно к вам.

Карманов понимающе покачал головой.

– Хорошо. Мне нужно знать время и место.

– Лучше после следующего спектакля.

– Я всё подготовлю.

***

Игольников быстро посмотрел на Арлекина, ещё надеясь, что краснолицый толстяк промазал, но чуда не произошло.

– Дурак, ты всех нас погубил, – совершенно бессмысленно и сокрушённо повторил Игольников.

Арлекин ещё какое-то время постоял на сцене в своей пригласительной позе, затем распрямился, несколько удивленно посмотрел на свою грудь и рухнул вниз как подкошенный. Яркий свет с софитов, слепя, бил в его устремленные в потолок глаза, но он их не закрывал. Он ждал. И вот сперва робкие, затем громче и громче, и под конец оглушительные аплодисменты заполнили собой зрительный зал. Это были первые и последние аплодисменты, звучащие в театре «Денудо», первые и последние, что слышал Арлекин. Тогда он умиротворённо улыбнулся и уже навсегда закрыл глаза.

​