Танец на грани | pXI

После инцидента с Кими прошло три дня. Фернандо чувствовал, как напряжение между ним и Шумахером растёт с каждым часом. Михаэль стал ещё более навязчивым, ещё более собственническим. Его взгляд преследовал Алонсо повсюду — на брифингах, в боксах, даже во время пресс-конференций. Фернандо знал, что это нездорово. Но он также знал, что не хочет, чтобы это прекращалось.

Вечером перед гонкой в Монреале Шумахер пришёл к нему в номер, как обычно, без стука. Он стоял на пороге с маленькой бархатной коробочкой в руках, и выражение его лица было странным — нервным, почти испуганным. Таким Фернандо ещё никогда его не видел.

— Что это? — спросил Алонсо, глядя на коробочку. — Ты выглядишь так, будто собираешься признаться в убийстве.

— В этом тоже, — ответил Шумахер, и его голос дрожал. — Но сначала открой.

Фернандо взял коробочку и медленно открыл её. Внутри, на чёрном бархате, лежал кулон. Тонкая золотая цепочка, а на ней — две буквы, переплетённые в сложный, изящный узор: M.S. и F.A. Инициалы, соединённые вместе. Навсегда. Буквы были сделаны так, что их невозможно было разделить — они переплетались друг с другом, как их тела в ночи, как их судьбы.

Фернандо смотрел на кулон, и его сердце колотилось где-то в горле. Это был не просто подарок. Это была метка. Знак собственности. И в то же время — обещание на всю жизнь.

— Ты серьёзно? — спросил он, поднимая глаза на Шумахера. — Ты действительно хочешь, чтобы я носил это?

— Я никогда не был серьёзнее, — ответил Михаэль, и его голос дрожал. — Я хочу, чтобы ты носил это. Всегда. Даже когда я не рядом. Чтобы ты помнил, что ты мой, а я — твой. Чтобы каждый раз, когда ты коснёшься этого кулона, ты чувствовал меня.

Фернандо провёл пальцем по холодному металлу, чувствуя, как буквы врезаются в кожу. Он знал, что если наденет это, то сделает шаг, от которого не будет возврата. Он перестанет быть просто Фернандо Алонсо, гонщиком. Он станет чьим-то. Частью кого-то. Частью этого безумца.

— А если кто-то заметит? — спросил он, и в его голосе прозвучала последняя тень сомнения.

— Никто не заметит, — Шумахер шагнул ближе, и его глаза горели той самой тьмой, которую Фернандо теперь принимал как часть себя. — Это под одеждой. Только ты и я будем знать. Но когда мы останемся одни... я хочу видеть его на тебе. Я хочу знать, что ты носишь мою метку под сердцем.

Фернандо смотрел на кулон, и внутри него боролись два голоса. Один говорил: «Это безумие, ты не должен этого делать, ты потеряешь себя, ты станешь его собственностью». Другой, более тихий, но более настойчивый, шептал: «Ты уже потерял себя. В ту ночь, когда поцеловал его. И это прекрасно. Ты никогда не был так жив, как сейчас».

Он надел цепочку. Металл был холодным на коже, но через секунду он согрелся от его тела. Кулон упал на грудь, прямо между ключиц, и Фернандо почувствовал, как его вес становится частью его самого. Как будто он всегда был там. Как будто он ждал этого момента всю жизнь.

Шумахер смотрел на него с таким выражением, что у Алонсо перехватило дыхание. В его глазах стояли слёзы — настоящие, неподдельные, которые он не пытался скрыть.

— Спасибо, — прошептал Михаэль. — Ты не представляешь, что это для меня значит. Ты только что дал мне больше, чем любой титул. Ты дал мне себя.

— Я думаю, представляю, — ответил Фернандо, и его голос был хриплым. — Ты только что поставил на мне клеймо. Сделал меня своей собственностью.

— Нет, — Шумахер покачал головой, подходя ближе и касаясь кулона пальцами. Его прикосновение было невесомым, почти благоговейным. — Я просто дал тебе частичку себя. Теперь я всегда буду с тобой, даже когда меня нет рядом. И ты всегда будешь со мной.

Он наклонился и поцеловал кулон — прямо через ткань футболки Фернандо. А потом поцеловал его в губы — глубоко, нежно, так, как умел только он. В этом поцелуе была вся его одержимость, вся его любовь, вся его тьма.

В ту ночь они лежали в темноте, и Шумахер гладил кулон на груди Алонсо, водя пальцами по переплетённым буквам. Он не говорил ни слова — просто касался металла, как будто это было самым святым, что у него было.

— Ты будешь носить его завтра на гонке? — спросил он наконец, и его голос был тихим, почти робким.

— Да, — ответил Фернандо, и его голос звучал твёрже, чем он ожидал. — Всю гонку. И после. Всегда.

— Ты удивительный, — прошептал Шумахер. — Я никогда не встречал никого, кто был бы так смел.

— Это не смелость, — возразил Фернандо, поворачиваясь к нему и глядя в его глаза в темноте. — Это... я не знаю, что это. Но я не хочу, чтобы это прекращалось. Я хочу, чтобы это длилось вечно.

На следующий день, когда Фернандо надевал свой гоночный комбинезон, он чувствовал, как кулон касается его груди. Металл был тёплым от его тела, и казалось, что он пульсирует в такт с сердцем. Он заправил цепочку под комбинезон, так что никто не мог её увидеть, но сам знал, что она там. И это знание давало ему силу.

В гонке он был быстрее всех. Он чувствовал, как энергия Шумахера, его вера, его любовь проходят через него, делая его непобедимым. Каждый поворот, каждый обгон, каждая секунда на трассе — всё это было для них. Для него и Михаэля.

Когда он стоял на подиуме и поднимал кубок над головой, шампанское стекало по его лицу, смешиваясь с потом, и он знал, что Шумахер смотрит на него снизу и видит его победу. Их победу. Он знал, что где-то там, в толпе механиков, стоят голубые глаза, которые горят любовью к нему.

После гонки, в раздевалке, Шумахер нашёл его. Он подошёл сзади, обнял за талию и прижался губами к тому месту, где под тканью комбинезона скрывался кулон. Его дыхание было горячим, и Фернандо чувствовал, как его тело откликается на это прикосновение.

— Ты был великолепен, — прошептал он. — Я так горжусь тобой. Ты — моё всё.

Фернандо развернулся в его объятиях и посмотрел в глаза. Он достал кулон из-под комбинезона и показал его Михаэлю — впервые при свете, открыто, не пряча.

— Теперь он часть меня, — сказал он. — Как и ты. И я хочу, чтобы мир знал об этом.

Шумахер притянул его к себе и поцеловал, не обращая внимания на то, что дверь раздевалки была открыта. Фернандо ответил на поцелуй, чувствуя, как кулон между ними нагревается от их тел, как их сердца бьются в унисон.

Они знали, что это риск. Они знали, что кто-то может заметить. Но в этот момент им было всё равно.

Потому что они были вдвоём. И это было единственное, что имело значение.