Там где клен шумит

Двигатель старой нивы рычит ещё с минуту, прежде чем заглохнуть с жалостливым всхлипом; в машине сразу становится тихо, только прожорливая мелкая живность со стрекотом бьётся в стекло. Солнцепёк воистину адский, разогретый салон пахнет чем-то таким старым и мерзким, что Дадзаю кажется — его вот-вот стошнит. На заднем сиденье его всегда укачивает, но что поделать, если машина и так забита битком всяким хламом. Коля Яновский, будь он проклят, обнадёжил всех "халявой", подняв на ноги половину этажа, когда влетел в комнату общежития и в спешке приказал всем собирать вещи. Это халявное предложение, в переводе со славянского на человеческий, означало развлечь их пожилого препода на старость лет шашлыками, за автомат по истории мировой культуры. Казалось бы, какой неравноценный обмен! Но правду Фёдор говорит на каждое "кажется" о том, что стоит покреститься, ведь кто бы знал, что Очи Фукучи решил собрать на своей колымаге все ухабины и колдобины за эти два часа дороги до речки. Заядлому рыбаку ведь лучше знать, где хороший улов на судака, и наплевать, что был он в далёких девяностых. Наплевать и на то, что на просторах интернета уже куча сайтов с координатами рыбных мест поблизости.

Но кажется, самого Колю неровная дорога ничуть не беспокоит — ещё бы. Сидит на своём привилегированном переднем сиденье, попивая светлое нефильтрованное, чуть ли не закинув ноги на торпедо. Вот оно, кумовство в его самом ярком примере!

К счастью, они наконец на месте, Осаму хватается за предложенную Федей руку, позволяя вытащить себя из салона, и, пошатываясь, опускается локтем на бампер. — Будь проклят этот медный бык!

Следом выходит Фукучи, на славу хлопнув дверью так, что кажется, откуда-то выпадает запчасть, и, закурив сигаретку, отвешивает Яновскому подзатыльник, за то, что тот уселся на капот. — Ну-ка злазь... Не для того я её чинил, чтобы ты на ней сидел, как воробей на жёрдочке.

Коля послушно спрыгивает с нагретой железяки блекло-болотного цвета, разводя руками, и, прикрыв левый глаз, вглядывается в даль. Горизонт плывёт, затянутый маревом, и сколько ни щурься — картинка не перестаёт двоиться. Зато отсюда видно пляж, точнее его подобие: скудная травяная лужайка вперемешку с песком и выжженной солнцем землёй, куда хорошо бы расположить мангал; спуск к реке не плавный, но с виду там неглубоко. Полосу леса видно на противоположном берегу, на этом только большой клён, окружённый непроглядными кустами. А так, тенька совсем нет.

Багажник не открывается с первого раза, приходится дёрнуть ручку пару раз, прежде чем дверца со скрипом распахнётся. Выпадающие вещи с треском заталкиваются обратно, и, прикусив кончик языка, Коля отчаянно тянет железные ножки на себя.

— Шо ты, Саму, как там русские дороги по-японськи? — обращается он к согнутой над землёй фигуре, которую Федя хлопает по спине. — Като-херовато тебе, да? Ничего-о, сейчас в водичку плюхнемся, и все невзгоды пройдут...

Мангал наконец-то воткнут в землю, ножки его подпёрты двумя крупными булыжниками с двух сторон, но, по правде говоря, стоит он на божьем слове, готовый завалиться в любой момент.

Фёдор располагается в тени ближайшего дерева, постелив на землю свою же ветровку, взятую на случай, если синоптики прогадают с предсказаниями. Но прогадать они не прогадали, так как и было обещано во вчерашнем прогнозе — все плюс тридцать пять, не меньше!

Заметив, увы, только к тому моменту, когда Яновский уже разжёг огонь, что он не один такой умный и тенистое местечко по соседству с его импровизированной подстилкой уже облюбовали муравьи, Федя вынужден переместиться к Коле на самое солнце, чтобы помочь выложить мясо на решётку.

Щурясь от солнца и проклиная мать-природу на чём свет стоит за эту подлость в виде муравейника в единственном притенённом месте, Достоевский подцепляет мясо кончиками пальцев, брезгливо, раскладывая на решётке с большим расстоянием друг от друга. По логике, зазоры нужны для будущего жара, но пока на него нет даже намёка. Сухое горючее взять никто не додумался, а если и додумался, то наверняка оно где-то глубоко зарыто в машине — снова лезть в багажник себе дороже. Так что, вооружившись газеткой и почти пустой бутылкой из-под розжига, Яновский колдует над огнивом подобно шаману. Не хватает ему только начать рычать на карельском в эти несчастные, тлеющие уголечки.

Дадзай, пристроившийся под тем же деревом, где минутой ранее сидел Федя, спокойно наблюдал за микроцивилизацией чёрных паразитов. К счастью, больше не мутит, свежий воздух сделал своё дело. Возможно, Коля прав — стоит искупаться, и станет совсем хорошо. Уговорить бы только Федю на эту авантюру, он ведь терпеть не может все эти природные гадости. Осаму сам себя любителем не считал, по крайней мере, в отличие от Коли, который готов нагишом окунуться в любой луже; однако и не брезговал так, как его парень хикка. Если вода не совсем мутная, и рыба в ней не всплывает кверху брюхом, то почему бы и нет? Да и пенное, отнятое у Яновского, от жары не шибко спасало — зато добавляло смелости.

Решение было принято быстро — свеситься Достоевскому на шею и поныть о внезапно накатившем желании привязать к шее камень. — Да-да-да, возьму и утоплюсь! Пойдём поплаваем, Федя, тебе ведь нужно выходить из зоны комфорта.

— Я ж ведь тебя из-под земли достану, Осаму, и сам утоплю... Ну куда же ты, бестолочь, я даже-

Когда дипломатический талант себя исчерпал, пришлось идти ва-банк: хватать любимого за плечи, отрывая от мангала, и тянуть в воду. Сопротивление бесполезно, особенно когда тянут тебя спиной вперёд, почти подхватывая на руки. Артачиться уже не имеет смысла — до воды один шаг, и лучше сделать его самому, чем позволить Осаму утянуть себя на дно речное. Сам он уже в воде по пояс, улыбается снизу как пакостный русал, и никакой полынью ты его не прогонишь. Остаётся только вздохнуть и соскользнуть с крутого берега ему прямо в руки.

— Ну вот видишь, поймал, а ты брыкался, — Дадзай довольно кружит Федю в воде, утягивая за собой поглубже. Сам же распускает руки, и сам же резко прижимает палец к губам, показывая взглядом в сторону Фукучи. Тот когда-то успел зайти в воду и стоит сейчас метрах в десяти от них, разглядывая что-то в воде. Его самого почти не видно, только силуэт в зарослях камыша, но силуэт этот скверный.

— Брыкаться сейчас будешь ты, — хмуро шепчет Фёдор, перехватывая под водой Дадзая за запястье и утягивая в сторону, подальше от чужих глаз. Чуть поодаль от берега цветут жёлтые кувшинки, проглядывающие среди солнечных бликов, напоминая маленькие огоньки. Осаму заворожённо хлопает ресницами, мотая головой из стороны в сторону — ближе к другому берегу, слева виднеется зелёный островок с ивой, в окружении бесчисленных тех самых огоньков, справа... природу справа он не успевает рассмотреть, ведь головой оказывается под водой, а сверху на затылок твёрдо давит рукой его милый возлюбленный. С берега уже доносятся довольные Колины вопли, болеющие за друга, хотя они вроде как тоже не чужие люди, Фукучи громко гаркает что-то матершинное в сторону всплесков и выходит из воды.

Не желая оставаться в дураках, своими гадкими пальцами Осаму щекочет ноги Достоевского под водой, и вскоре они оба скрываются на дне. Чуть позже по ушам бьёт «Районный прокурор». Что ж, установить в машину сабвуфер было верным решением.

Небо ясное, все облака окончательно растаяли, единственный вариант не получить тепловой удар — поочерёдно друг друга топить, чем Осаму с Федей и занимаются без задней мысли. Коле хорошо — он то ли выработал иммунитет к солнцу в течение жизни, то ли его белая макушка настолько отражает солнечные лучи, то ли это просто привычная для него среда обитания — непонятно. Во всяком случае, он ни разу не пожаловался. Единственное, тихонько матерился себе под нос, обнаружив, что взял всё, что могло потребоваться, кроме досочки для нарезки овощей. Вот и приходилось стоять нараскоряку, распиливая мягкий от жары помидор тупым ножом. Томат превращается в некое подобие томатной пасты, а огурец с горем пополам нарезается крупными кубиками.

Отдать Яновскому честь — сейчас бы тоже мог купаться, он, в отличие от своего брезгливого друга, согласен окунуться в любой канаве, хоть отдалённо напоминающей водоём. Но нет, как честный труженик, домучивает наконец-то сладкий перец и, уложив мясо на мангал, обмахивает его той же газеткой. Парни, кажется, наконец оставили попытки утопить друг друга, во всяком случае, Коля уже почти их не видит.

Кудри Осаму быстро высыхают на солнце, растрёпываясь ещё сильнее, а Фёдор делается похожим на настоящего водяного — чёрные волосы липнут на лицо, водоросли путаются в них же, добавляя образу жути.

— Водяной ты водяной, никто не водится с тобой... — по-дурацки улыбаясь поджатыми губами шепчет Осаму, заводя своего парня на такую глубину, чтобы вода доставала до ключиц.

— Ты мне на что-то намекаешь? — улыбки не может сдержать и Достоевский, снимая с головы зелёные речные травинки, отправляя их вплавь. Пройти чуть подальше против течения — открывается прекрасный вид на тот самый остров, а чуть поближе к нему — выступающие камушки и те самые кувшинки, на которые он сразу положил глаз.

Заглядевшись на друзей, Коля совсем забыл про мясо, а решётку уже пора бы перевернуть. Да и не видно почти что они там делают — в разные стороны снова летят брызги, по воде доносится уже неразборчивый шум.

Шлёпнув комара на руке, он таки переворачивает мясо и передаёт его Фукучи, наконец вернувшемуся с осмотра территории.

— Ну як водичка? — Коля отходит в сторону и снова пытается разглядеть хоть что-то, жмуря подслеповатый глаз. Очи тыкает палочкой в угли, разрыхляя их, и, хлюпая носом, выносит вердикт:

— Раку по сраку горобцю по коліно. Ніяка вода, Колька, мутна та льодяна. Це твоя прикинтовка плещеться, ну нехай, молодняк... Всю рибу підараси повиловлювали, в мої годи ще червяк до води не долетить, а вони вже в чергу вишиковуються. А зараз... Тьху! — сплюнув на землю после триумфального этого «тьху», Яновский спешит приставным шагом отойти в сторону и, хихикнув, пожать плечами.

— Ну шо ви горюете! Як там этот писав… Сергій Аксаков? Шукшин? Корочє, про то, що рибка з часом міняється. Наловите ви ще своїх щук, чи кого там, не здохнем ми без риби! А от за шашликом, будь ласка, приглядите...

Ответом ему послужил кивок и взмах рукой в сторону нагретой солнцем нивы. Коля, быстро смекнув, что от него требуется, подкручивает громкость и, скинув на землю свою красную триполоску вместе с тапками, делает большой разбег по траве, чтобы броситься в воду под басовое «А для вас я никто!».

— Шибеник! — теперь уже Фукучи машет кулаком, потому что от выходки Яновского воды летит столько, да прямо на угли, что и без того худое пламя чуть не тухнет. Убил бы, честное слово, был бы ему батькой родным, а не крёстным.

Яновский его уже не слышит. Распластавшись звездой на воде, он любуется пекущей звездой, блаженно прищурив белесые ресницы, смотрит в голубое небо до пятнышек перед глазами и лишь изредка подгребает под себя воду левой рукой, держа направление. Попытки найти друзей глазами не увенчались успехом, их словно след простыл. Зато, доплыв наконец до того островка, Коля ловко подтягивается на свисающем корне дерева и в пару движений оказывается в тени плакучей ивы, спустив ноги к реке.

Наконец-то стало хорошо: солнце здесь не печёт так сильно, мятно-сладким, медовым пахнет лабазник, цветущий у берега, разве что иногда на мокрое от воды тело садятся оводы, но Яновский особо не обращает на них внимания. Ещё пару недель, и закончится летняя сессия, а потом каникулы... можно ехать в свою деревню и так же наслаждаться красотой природы, даже речка там есть. — Думает Коля потягиваясь.

Сидишь себе спокойно на берегу, жуёшь травинку, наслаждаешься тем, как вода щекочет босые ступни... действительно щекочет, до кривой усмешки, то ли течение поднялось, хотя ветра вроде нет, то ли—

— Матінко моя!

Вскрикивает Коля, со всплеском вынимая ногу из воды, ведь внизу разглядел немалых размеров... щуку! Это ж щука!

Кажется, та приняла его пальцы за стаю мальков, а может Коле просто попалась рыба, которая не прочь позавтракать человеческой ногой, кто ж её знает!

Сердце бухнуло куда-то в горло, а потом и в пятки. Коля замер на коряге и уставился в прозрачную торфяную воду, даже не моргая. В сантиметрах от места, где прежде были его ноги, лениво шевеля плавниками, ошивалась зелёная хищница. Почти что маленькая акула, сантиметров под шестьдесят, не меньше. Тёмно-зелёная спина почти сливалась с водорослями, но бледное брюхо с зубастым рылом полностью её выдавало.

Она явно никуда не спешила, видимо, всё ещё недоумевая, куда запропастилось её лакомство.

Лакомство это, в лице Коли Яновского, лежало на берегу, уперевшись в локти, и вспоминало, что там дед говорил про щук.

«Щука, онучок, вона хитра, як сто китайцив. Але як заспесивиться, розум втрачае!» И сейчас эта подводная гадина явно собой загордилась, раз не уплывает. Зря!

— Ну шо, красуня, — одними губами шепчет Яновский, чувствуя, как азарт отчаянного рыболова закипает в крови, вытесняя испуг, а голос становится громче.

Медленно опустив левую руку в воду растопыренной пятернёй, чтобы не создавать лишних волн, правой рукой он заходит к рыбе в тыл с другой стороны.

Вода была прохладной, обволакивала разгорячённые руки; адреналин зашкаливал так, что если Колю и услышать, то только по быстро бьющемуся сердцу.

— Ти-и-ихо, моя рыбонько, — шептал Яновский, почти касаясь её хвоста, когда рыбеха подплыла к приманке. — Зараз мы тэбэ будэмо цюлуваты... Ах ты, сука, скользкая женщина!

Тишину летнего полдня разрывает дикий вопль, смешанный с уханьем и отборным матом. Коля не успел даже понять, как это так произошло: пальцы левой руки, игравшие роль червяка, пронзила острая боль — щука, уставшая ждать у моря погоды, совершила пробный укус. В ту же секунду правая рука, сорвавшись с места, хватает рыбу не за жабры, а прямо поперёк скользкого тела.

Рыба, осознав, чем обернулся её лёгкий завтрак, мощным хвостом с такой силой хлещет по воде, что Коля в ту же секунду слепнет от фонтана брызг. Зубами снова впивается в его ладонь, да так крепко, что не отодрать.

— О, Боже ж мій, вона ж мэнэ з’исть! Ні, це я тебе з’їм! — кричит Коля так, что Фукучи с того берега наконец поднимает взгляд и что-то кричит в ответ, но всплески воды не дают разобрать его слов.

Потеряв опору, Яновский с громким «Ебать!» падает с коряги в воду, подняв очередной столб брызг. Но пальцев не разжимает, даже наоборот: оказавшись в родной для рыбы стихии, нащупывает наконец ногами илистое дно и, изловчившись, запускает пальцы под жаберные крышки — теперь держит он её мёртвой хваткой.

Вода почти горячая, ведь солнце достигает пика в полдень. Подняв рыбу над головой, он довольно улыбается, воистину собой гордясь, и, кажется, машет Фукучи, аккуратным шагом направляясь к мелководью, в сторону берега.

***

Мелкий песок неприятно налипал на мокрые ступни, высыхал на щиколотках тонкой коркой, но стоило зайти в прибрежную, влажную траву, назойливое ощущение отступало. Босые ноги можно было вытереть как об ковёр, этим Осаму и занялся, как только вышел из воды, вытащив за собой Фёдора.

Тот, совершенно не обращая внимания на приставучие песчинки, оглядывается вокруг: кудрявой громадиной высится клён прямо над их головами, отбрасывая тень на воду и на аккуратную полянку впереди. Резные листья почти накрывают её пологом и касаются поверхности воды. С той же стороны растут и камыши, а совсем на берегу — кусты калины. Чуть поодаль, в нескольких метрах стоит их мангал, а над ним Фукучи, но из зелёных зарослей его почти не видно.

Солнечный свет дробится сквозь листву, падая на Фёдора причудливыми бликами, отчего тот хмурился и, прикрывая рукой лицо, ступает за Осаму.

Выйдя наконец на ту самую полянку, ничуть не гнушаясь, Дадзай ложится прямо на траву и жестом приглашает Достоевского лечь с ним рядом. А сам улыбается так довольно и счастливо, словно не он был ярым противником этой поездки.

Любоваться друг другом они, кажется, могут бесконечно, но в какой-то момент простых взглядов становится недостаточно. Так и не дождавшись того, чтобы Федя лёг с ним рядом, Осаму сам приподнимается на локте и тянется за поцелуем.

И получает его — с тихим выдохом, Фёдор накрывает его губы своими, всё-таки наклоняясь.

Не теряя возможности, Дадзай и дальше тянет своего парня на себя.

— Какой ты противный... — будто пьяно улыбаясь, Осаму шепчет в перерывах между поцелуями, опуская длинные пальцы в чёрные, мокрые локоны.

— Потому что кое-кто, не будем показывать пальцем, потащил меня в эту грязную воду. — Достоевский отстраняется от уже припухших губ на это длинное предложение и снова хмурится почти обиженно. Осаму не нравятся такие перерывы, поэтому он толком не даёт ему договорить: утягивает к себе на землю окончательно, теперь уже сам забираясь сверху.

— Противный, потому что противишься, — констатирует, — всему противишься, Федя. Ну ты посмотри, как замечательно: водичка тёплая, солнышко ясное. А лужайка какая!

— Мгм, тёплая. А ещё пахнет тиной, грязью, и кожа после неё липкая, а ты губами... — прерывается в негодованиях Достоевский, пока Осаму покрывает поцелуями его не успевшие толком высохнуть ключицы, бережно прикусывая косточку. — ...И не тебе уж говорить о моей противности. Если бы не Коля, бегал бы ты на пересдачу до конца июня, да?

— Да, — соглашается Дадзай, снова вжимаясь губами в бледную шею, но так, чтобы не оставалось следов, пока Фёдор не втянет голову в плечи. — Если бы не Коля, мы бы с тобой вообще не познакомились. Если бы не Коля — не начали встречаться. Если бы не Коля, не лежал бы ты тут сейчас такой красивый и смурной передо мной в конце концов, да?

— Да. — На выдохе всё-таки отвечает Федя, ёрзая на траве. Постоянно кажется, что по телу кто-то ползёт; так щекотно и покалывающе, но каждый раз оказывается, что это Осаму. Он и так его всего исцарапал, пока они купались: теперь розовые следы жжёт на свежем воздухе.— Встретились бы мы при других обстоятельствах, я бы в твою сторону даже не глянул.

— Брехня. Я уверен, что во всех остальных вселенных, а их сотни тысяч, ты так же сражён наповал моей обаятельностью. А я, конечно, отвечаю тебе взаимностью. — На слове «конечно» Осаму немного закатывает глаза и тянет гласные.

— Тише, не шуми почём зря... Не такие уж кусты густые, чтобы нас с тобой не слышали.

Фёдор тут же нарушает собственную просьбу, едва успев прикрыть рот ладонью, стоит Осаму огладить бедро и скользнуть рукой под резинку насквозь мокрых купальных шорт. Такой нетерпеливый.

Одной рукой он гладит тазобедренную косточку под тканью, а другая скользит по изгибу спины, подхватывая, чтобы удобнее было снова сойтись губами — и Федя, не желая лежать без дела, тянется к кудрявой голове, перебирает влажные на корнях волосы и ногами давит ему на поясницу, заставляя приспуститься. Осаму вновь пускает в ход язык, прокладывая дорожку поцелуев от искусанных губ вниз по влажной шее к груди, и бесстыдно накрывает губами твердый сосок, пригревая языком. Мурашки прошивают Фёдора от копчика до лопаток; Дадзай, крепче хватая его под спину, очерчивает чувствительную бусину еще пару раз и, оставив напоследок поцелуй, спускается ниже.

Разыгравшийся, совсем нагло спускает с Фёдора шорты, прикусывая ту самую косточку, которую минуту назад гладил, и его ладонь сразу ложится на полутвердый член, оглаживая вдоль ствола снизу вверх. Достоевский, одной рукой всё ещё сжимая его волосы, а второй невольно выдирая из земли травинки, шумно выдыхает приоткрытым ртом и, сжав парня ногами, с трудом заставляет себя убрать руки.

Получив словно карт-бланш этим действием, Дадзай хихикает ему в ногу и ведёт мокрыми губами от бедра к паху. Задерживается на лобке, чтобы оставить пару поцелуев в основание и выше, по стволу; его руки при этом перемещаются под поясницу: одна ложится чуть выше копчика, вторая сжимает ягодицу, срывая с губ Достоевского блаженный вздох.

Фёдору приходится контролировать не только голос, но и тело. Большого труда стоит не ударить ногой любимого, который вздумал не то кусаться, не то просто ласково сжать зубами тонкую кожу в самом низу живота, — Федя лишь упирается ногой в землю, недовольно жмурится и вновь прикрывает рот рукой.

И Осаму, усмехнувшись, наконец обхватывает его член губами. Прикрывая языком нижний ряд зубов, бережно спускается по длине, почти сразу утыкаясь носом в лобок, — но всё же отстраняется. Фёдор предпочитает не смотреть: отворачивает голову, всё ещё придерживая руку у рта, чтобы на случай чего прикусить кожу, и разглядывает причудливые золотые узоры, пробивающиеся сквозь листву, птиц в небе… Надолго отвлечься, конечно, не выходит. Если сам он ещё прилагает усилия, чтобы за кустами их не услышали, то Дадзай, кажется, совершенно увлёкся, и вульгарные, ужасно громкие хлюпанья заглушают дрожащую Федину просьбу быть потише. Быть может, Осаму просто игнорирует её, пока непослушные волосы снова не сожмут в кулаке на верху. Фёдор мог бы и хотел бы его ударить, но бить человека, делающего тебе минет, не самая хорошая идея.

Поэтому он только сжимает пряди покрепче и сам заставляет уткнуться в лобок, взять максимально глубоко, — даже виноватый взгляд Дадзая не в силах тягаться с раздражённым Фёдором. Шикнув что-то нелестное, Достоевский разжимает пальцы только после того, как Осаму снижает темп и начинает двигаться аккуратнее, медленно и плавно, на этот раз почти бесшумно. По правде говоря, руку хочется оставить: не столько для контроля, сколько ради собственного спокойствия, — и Дадзай действительно слушается, лишь иногда помогая себе рукой, чтобы плавно переключить внимание на одну головку.

Такой стимуляции хватает на пару минут — минут, протекающих в полном блаженстве и всё же не слишком долгих. Желание кончить приходит осознанно: последние секунды он дышит особенно тяжело и часто, всё-таки пользуясь подставленной рукой, впивается в кожу зубами. Дрожащие острые бёдра обхватывают голову Осаму, взявшего в этот момент особенно глубоко.

Только тихое «Блядь...» срывается с губ Достоевского, когда он последний раз толкается бёдрами в горячий рот, — затем Дадзай сам отстраняется, переводя дыхание, и укладывается щекой на ещё подергивающееся в послеоргазменных судорогах бедро; Федя лишь успевает заметить, как острый кадык уходит вниз при сглатывании вязкой жидкости.

Даже ногой он чувствует, какие у Дадзая горячие щеки, и сил едва хватает потянуть его к себе — если не на уровень глаз, то хотя бы уткнуть лицом в свою грудь, чтобы губами дотянуться до макушки. Осаму довольно смеётся в кожу, обнимая своего удовлетворенного парня в ответ, ему хочется лежать на этой лужайке так целую вечность: любоваться шелестом травы под собой, покачивающейся листвой на деревьях, солнечной рябью, играющей по воде, — и, в конце концов, любоваться Фёдором, лежащим так разнеженно и открыто. Он, кажется, совсем проваливается в сон — и неудивительно: расслабился впервые за неделю. Несмотря на острый ум и блестящие знание теории, экзамены выматывают даже такого человека, как Достоевский, и совсем не хочется вырывать его из этой ласковой неги, — но до ушей доносится свист из-за кустов: громкий Колин голос кричит, что шашлык не бесконечный и ждать их никого не собирается, Фукучи кричит следом что-то мало разборчивое, но близкое по смыслу.

***

Обходя компанию молодых людей вокруг, Фукучи ребром ладони стукает Федю по спине, мол, не сутулься! — наклоняется к мангалу, вдыхая запах мяса, и, не найдя причины задержать своё внимание на Осаму, просто хмуро смотрит ему в глаза и, прочистив горло, открывает свою бутылку.

— Коля, что за переполох тут был? — Достоевский потирает ладонью шею, не снимая свернутого полотенца с плеч. Тело ещё неприятно мокрое, хочется поскорее согреться и помыться нормально.

— Мы с Федей слышали какой-то девичий визг! — дополняет Осаму, облизывая покрасневшие губы и то и дело поглядывая на своего любимого, который как раз снимает решётку с огня, — помогает, перехватывая прямо из рук и нарочно проводит пальцами по запястью, подмигивая.

— Ну, дєвчачий вереск! — заводится Фукучи, игнорируя заигрывания голубков перед носом, только строго косится на Яновского, наглаживая усы, словно они нуждаются в успокоении от праведного гнева. — Он же, Колька ваш, ірод окаянный, щуку піймав голими руками, уявляєте! Я і нє думав, шо тут такі водяться, а он нєт, шоб її до бєрєга донести, придурок, кінуть мнє рєшив! А вона ж дура слизька, ну я зловить пробував, а вона вислизнула і поплила...

Коля же воздерживается от комментариев и, махнув рукой, забирает у Осаму кусок покрупнее; щедро сбрызнув помидорным соком, отправляет в рот, и, к счастью, хотя бы с мясом всё нормально.