Там, где киты

Шрам на белесой коже словно слияние галактик - то, что нельзя залечить. То, что нельзя остановить. Джаст чертит совсем нежно поверх новую спиральную - Млечный Путь, чтобы легче стало. Чтобы Алфедов расслабился, пусть это и черевато последствиями. Этот район, наверное, чист. Под ними дровосеки остальные разбирают припасы, награбленные с соседних домов. Это нормально. Это так привычно, что Джаст сжимает тремором рук, скользит по коже и берет глубже, прислушиваясь к тихому всхлипу и похрустыванию спинных позвонков, потому что Алфедов слишком чувствительный и это "слишком" рвется потоком по сжимающимся пальцам. Джаст вздыхает. Он отрывается, водит рукой и поднимает глаза, чтобы поймать взгляд Алфедова. Тот щурится, сжимает зубы до скрипа. Пыльно. Эта пыль вздымается облаком, когда Алфедов в немой истерике рукой задевает картонную коробку. Джаст ловит, чтобы не упала. Чтобы не создала лишнего шума.

Джаст продолжать не спешит - любуется. Их взгляды сталкиваются. Алфедовские - голубые, нежные. В них киты плещутся, дымка чего-то крайне нежного заполняет. Как туман в море. Джаст видел это в научных фильмах до всего "этого", до мертвецов, до бомбежки и не слишком надежного убежища. Он, помнится, Алфедову об этом рассказывал в длинных телефонных разговорах, до того, как увидел, что это "чудо" было так близко. Восьмое чудо света - самое прекрасное и очаровательное. Джаст сжимает чужую руку, сцеловывает пот с живота, крадется ниже и вновь берет головку, языком проходясь по поверхности, невзначай касаясь шрама, так трепетно, как не умел до их встречи.

Алфедов шепчет что-то, что Джаст не расслышал из-за шума в ушах. Опасно. В кобуре шорох кожи о металл, когда Джаст отрывается, поднимая голову, глазами выражает вопрос. Алфедов давит на голову, вплетает пальцы в волосы и сжимает слишком сильно.

— Пожалуйста, — словно выстрел. Джаст останавливается, замирает, как горячее дыхание, которое пережимает глубоко в глотке, застывая в легких, раскатываясь по телу приятной рябью, — Джаст, твою ж мать, — хрипит и подается вперед, ноги шире расставляет, сжимая чужие отросшие волосы. Липкий. Алфедов колени поджимает, хрипит так отчаянно, когда Джаст касается плоти рукой и едва-ли стонет немое "прошу", бросает в пыльный воздух, — Ну?

Так отчаянно, что Джаст забывает, как дышать. Он скользит языком, выбивая что-то очень похожее на скулеж, останавливается опять, давит-давит-давит на нервы и в конце концов слышит вновь робкое "Пожалуйста" в помесь с именем.

Джаст забывает где они этим занимаются. Джаст забывает, как нервничал и пытался унять нарастающий стыд за то, что они отвлекаются от сбора припасов в этом хлипком доме на окраине. То, что могут привлечь то, что не надо. Кого не надо. Джаст свистит воздухом в легких, сжимает бедра, оставляя следы, ловит каждый вздох и каждый чужой треск, внимает. Ему хочется еще. Хочется услышать просьбу еще раз. Всего разочек перед тем, как перестать мучить.

Алфедов шевелится. Алфедов подается вперед, пытается вызвать трение хоть обо что-то. Он не понимает, чего хочет Джаст. Джаст сам не до конца понимает. Джаст гладит, опускает взгляд, а затем впивается им вновь в этот океан, где киты плещутся так четко и явно. Сейчас еще больше. Сейчас этот взгляд наполняет что-то еще, то, что Джаста втягивает по самое небалуй, заставляя остановиться даже в ласках руками.

— Пожалуйста, Джаст, — Джаст очерчивает на животе, тянет белесую кожу и снова останавливается взглядом на шраме. Алфедов скулит и после этого Джаст, наконец, склоняется, отдавая такую желаемую разрядку. Проходится языком, помогая рукой у основания, задерживается на головке, чувствуя солоноватый привкус пота и чего-то ещё. Он поднимает глаза, хочет запечатлеть Алфедова таким: беззащитным и совершенно открытым, пока по улице бродят мертвецы. Пока на коробке рядом лежит револьвер, а у Джаста в кобуре девятый калибр.

Алфедов оттаскивает его за волосы, спуская себе на живот, задевая и Джаста, пачкая его щеку совсем чуть-чуть.

— Больше никогда так не делай, — угрожает Алфедов, а Джаст не обещает, поправляя кобуру, неловко помогая подняться.