Там было все...

Когда я в первый раз пришла в Публичную библиотеку, меня в нее не приняли. Я училась в одиннадцатом классе. Согласно библиотечному канону, школьники считались низшей иерархией, не готовой к выпасу на елисейских полях, где окормлялись избранные: лица с высшим образованием и студенты.

Апостол Петр, небесный вахтер, любитель поработать сверхурочно, в тот раз принял равнодушный вид женщины-библиотекаря. Она пробежала глазами «отношение», – бумагу, в которой завуч молила администрацию Публичной библиотеки о временном пропуске. Чуда не случилось. Чересчур амбициозной школьнице указали огненным мечом, то есть, шариковой ручкой на дверь. Пришлось с позором отступить в библиотеку имени Маяковского, в общедоступный приют для простых смертных. Там было неуютно, суетно, из гардероба тянуло забродившей сыростью искусственного меха; книги выныривали из преисподней подвала на громыхающем, как противень, лифте. Читателей было много, а книжек мало; у «Морфологии волшебной сказки» Проппа какой-то неизвестный любитель прекрасного вырвал самые важные страницы. Я чувствовала себя псом, которому не досталось даже крошки с евангельского стола, язычником, которому отказали в карьере херувима.

Публичка была мечтой ваганта, самой престижной формой интеллектуального счастья. Находясь там, ты становился посвященным. Участвовал в литургии верных.

Мне кажется, я и в университет поступила только для того, чтобы в нее попасть. Университет, кстати, не имел такого обаяния – в нем было слишком много обязательного, а Публичка была местом бескорыстным, лишенным всякой практической пользы, – как истина, как добро, которые, как известно, существуют ни для чего. Независимо от мира, просто так.

Глянцевый гавот колонн. Просторные потертые ступени. Световые столбы на парадной лестнице, спокойный ритм продолжительных столов в читальных залах. Здесь архитектура победила материю, как в минойских дворцах. Истовая, религиозная тишина. Разговаривать в полный голос – нельзя, святотатство, грех.

Быстроногие библиотекари, род избранный: маленькие боги, распорядители книжных сокровищ. В нашем литературном зале было две запоминающихся фигуры: одна моложавая, с короткой стрижкой под француженку, понятливая, легкая на подъем, как мотылек, и вторая, ее полный антипод, – пожилая грузная брюнетка, медлительная, путающая и забывающая требования. Книги она перевозила в самодельной тележке, и, в общем, напоминала извозчика Иону, а также его лошадь.

Мы, страждущие студенты, образовывали вокруг них напряженный деисус, жадно вглядывающийся, – везет ли «Иона» нужную книгу или они уже «на руках» другого, более удачливого читателя?

Нина Яковлевна Дьяконова, которая преподавала у нас зарубежную литературу 19 века, рассказывала, что таких одержимых, как мы, преподаватели называли «публичкины дети».

***

Просторный аквариум естественнонаучного зала, теплый скворечник социально-экономического, в котором всегда было битком, – популяция библиотечных гуманитариев в несколько раз превышала количество будущих врачей и инженеров. В столовой мы бывали редко, а в курилку ходили каждый час. Как пифии на службе у Аполлона мы могли не есть, но не могли не курить.

Темы разговоров были соответствующие. Например, обсуждали рай и ад. Чувствительная и добросердечная Марина Л. ужасалась тому, что в аду черти поджаривают людей. Хладнокровная Лена П., затягиваясь «Кэмелом», возражала:

– Да это метафорически, Марин. Тебя просто будет жечь изнутри.

Однажды Марина Л. купила новый японский зонтик. Нам захотелось его посмотреть. Для это мы выбрали не коридор, не курилку, не лестницу. Мы тайно открыли его в туалетной кабинке, еле поместившись туда втроем – я, Марина и зонтик. Почему там? Потому что стеснялись. Потому что в этом строгом месте нельзя было открыто любоваться мирской вещью. Это было бы кощунством. Здесь восхищались Лотманом, Бахтиным и Марселем Прустом. Максимально уместным считалось похвастаться тем, что купил «Тошноту» Сартра.

В сессию приходилось вставать в шесть, чтобы успеть к открытию. Сначала ледяной трамвай со слепыми, промерзшими изнутри и снаружи окнами, потом метро, в котором было тесно и душно, как в шкафу с шубами, и финальный спринтерский бег по темному полупустому Невскому. На Аничковом спину протыкал ледяной штык сквозняка, одновременно лицо обжигал колкий букет снежных хризантем. Светофор, поворот налево, еще несколько шагов, и наконец ты вплывал в ее тихую гавань.

В гардеробе работал странный парень – у него были густые темные локоны до плеч, острый нос, длинный подбородок, немного съехавший набок, черные зрачки. Он был чем-то болен, наверное, ДЦП, как я сейчас понимаю: его тело ему не подчинялось, каждое движение требовало труда и воли. Ходил он медленно, низко хромал, как будто это были не шаги, а барочные реверансы, жестоко отставал от своих коллег. Несмотря на то, что мы торопились, заколдованный принц ни у кого не вызывал раздражения. Отстаивали его очереди терпеливо, как послушание. Я пару раз встречала его на Невском – он всегда был одет в одну и ту же холодную синтетическую куртку и шапку типа «петушок». Служители нашего культа тоже были аскеты.

На первом курсе мы с Мариной Л. крупно поссорились из-за Сергея Есенина. Суть ссоры отражала наш профессиональный филологический фанатизм и детское принципиальное безумие: Маринка считала, что Есенин пил водку, а я настаивала, что знаменитый поэт полировал выпивку легкими наркотиками.

Масштаб разногласия был серьезный: не разговаривали месяц, дружба всей жизни была под угрозой, а помирились мы в очереди в гардероб в Публичке, под миротворческим взглядом исполняющего свой сложный хореографический подвиг гардеробщика.

Сдать одежду. Получить у дежурного «контрольный листок» и – бегом, скачками, на третий этаж. Бланки «требований» заполняли заранее, чтобы не терять времени.

Часто случалось так, что нужной книги не было. Начиналась охота. Ходили по залам, коридорам, лестнице, сканируя стопки чужих книг.

– О, так Лосев у тебя... Когда закончишь читать?

– Не знаю. Может, к вечеру.

Среди «публичкиных» детей попадались и сукины.

Я любила брать книги в фонотеку. Набирала Сумарокова, Жорж Санд, Томаса Манна, в общем, весь список кораблей и шла заказывать себе саунд-трек.

Фонотекой заведовал истинный петербуржский интеллигент, из тех, что появляются на свет не в роддоме, а Большом зале Филармонии, в берете, коричневом плаще классического кроя и с томиком Достоевского под мышкой.

Наш диалог напоминал общение тайных агентов.

– Шёнберга, пожалуйста.

– «Лунного Пьеро»? – понимающе поднимал бровь библиотекарь.

– Разумеется.

Очереди в Публичке были длинные, но не бесполезные. Помню, как стоявший за мной пожилой – на вид ему было не меньше тридцати лет – композитор познакомился с юной сопрано и пригласил ее исполнять его романсы. Ангажемент праздновали в столовой.

После нескольких визитов в фонотеку, интеллигентный библиотекарь сказал мне, доверительно понизив голос:

– У нас есть кружок… Любителей додекафонии. Для узкого круга… Но я могу вас порекомендовать.

Я была потрясена так, как будто меня позвали на Элевсинские мистерии. Вечером каждого понедельника мы слушали звуки, которые ткали нравственные волокна какого-то неизвестного мира. Это не было похоже на музыку, но это была музыка. Вел кружок ученик Шнитке, я не запомнила его фамилию. Я не записывала тогда имена, не вела дневники, потому что была уверена, что никогда ничего не забуду. Молодые люди легкомысленны по отношению к прошлому. Мало кто в 20 лет думает о том, что прошлое – это во многом твое будущее. Главный и единственный инструмент, с помощью которого ты попытаешься понять себя и мир.

***

Мы не читали в Публичке, мы жили там. Как сказала Марина Л.: «Там было все».

Там протекали наши быстрые студенческие романы, там мы дружили, там мы спали на стопках книг. Родители филологов записывались в библиотеку, чтобы чаще видеть своих детей.

В Публичке была комната с фортепиано. Можно было заказать ноты и заниматься. Мама Лены П., соскучившись по дочке, пришла в библиотеку. Купила нам по порции винегрета. Взяла ноктюрны Шопена и попросила Лену их сыграть. Мы праздно болтались в коридоре, окрыленные винегретом. Внезапно дверь музыкальной комнаты открылась, из нее выскочила Ленина мама, вытирая слезы.

Следом вышла растерянная Лена, вытаскивая на ходу сигарету.

– Что случилось с твоей мамой? Почему она плакала?

Лена угрюмо ответила:

– Потому что я играла Шопена без души.

***

Этим летом я проходила по Фонтанке поздно вечером. Все окна старой студенческой Публички были темны, кроме одного – кажется, именно там располагалась когда-то фонотека. Может, она и сейчас там, не знаю. Тот город, та библиотека, та я уже не существуют. Японский зонтик сломался сразу, как Марина вышла на Невский, его нежные спицы не выдержали аничкова ветра. В трамваях сейчас тепло. Старое библиотечное искусство чтения потеснил интернет. Все изменилось.

Но воспоминания хранят свет читательской евхаристии и краски книжного бессмертия. Прошлое не исчезает. С каждым годом оно все ярче, все важнее.

В нем светится окно Публички, бесполезной и необходимой. Свет истины, свет города, свет мира, свет моей души.

31.01.2022