Таль

Мила, авторка аушки — https://vk.com/lanadenko

Аушка — https://vk.com/lanadenko?w=wall-150090062_4017

Можно сказать, вариация на тему первой серии «‎Юри на льду», только с русреалом и мужской депрессией. Название: таль в некоторых регионах — оттепель.

Антон представлял это так: блестящее, увитое венами полотно под колесами снегохода, чистый горизонт во все стороны и яркие-яркие звезды, отраженные во льду так, что кажется, будто сверху и снизу — облака светлой мошкары. Чувствуя многострадальными коленными чашечками каждый ледяной бугорок, грудью — энергичные толчки ветра, а пальцами — ничего (удивительно быстро отмерзают пальцы в кожаных перчатках из ЦУМа), Антон успел понять, что он идиот. Но отступать было некуда — Байкал уже расстелился под ним широкой свежей простыней.

Водитель его снегохода — глыба спины впереди — конечно, никогда не видел ни таких гостей, ни таких денег. Потому и согласился везти по темноте. Цокнул: москвичи! И поправил, конечно: не Большие Коты́, а Большие Ко́тыимеется в виду поселок Большие Коты на берегу Байкала, умник. Поехали.

Антонова куртка была рассчитана на московскую зиму, проведенную наполовину дома и наполовину в машине — то есть, на минус десять в самом лучшем случае. На Байкале было минус двадцать, а с ветром — все тридцать. Мороз залезал между ребер, облизывал легкие, выламывал из внутренностей черную ржавчину последних месяцев и — самое душеспасительное — запрещал думать о чем-то кроме белесой мошкары звезд и голубовато подсвеченных фарами прожилок льда, похожих на протянутые клочья ваты. А каждый раз, когда становилось совсем невыносимо, Антоново сердце будто вспоминало, что бьется, и выдавало в грудь жаркую волну, позволяющую протянуть еще пару минут. Организм упростился до двух функций — смотреть и мерзнуть.

На все Большие Коты стояла дай бог пара фонарей, остальной свет — огоньки окон. Разряжался айфон. Не работала геолокация. Антоновы модные ботинки вязли в рыхловатом снегу, и ноги начинало колоть от холода. Зато дышалось так, будто из носа убрали старый, забитый пылью фильтр — прозрачный воздух вдыхался целыми литрами, пах хвоей и чем-то мистически-радостным, чем всегда для городских пахнет природа.

— Молодой человек! — обратился Антон, пусть меланхолично курящий в окно мужчина в тельняшке был совсем не молодой. — Не подскажете, Лесная улица, шесть…

— Тебе к Селезневым что ли? Родственник дальний? — спросил мужчина глухо. Его силуэт желтовато подсвечивался из-за спины. В редких волосах путалось сияние, а дым сигареты перетекал из золота в серебро.

Очаровательно улыбнуться не получилось — ледяные губы растянулись в стороны с трудом, как двери старого лифта, и изо рта выпал тяжелый пар.

— Не совсем. Антон Звездочкин, может, слышали?

Мужчина невозмутимо затянулся.

— Фигурист тот? Из телевизера, да? К Женьку что ли?

Антон кивнул и готов был поклясться, что в шее захрустели заледеневшие позвонки.

— А разоделся-то как, не замерзни, малахольный, — продолжил собеседник. — Направо и прямо, синий забор.

— Есть еще какие-то приметы? Я… дальтоник. А тут еще и темно.

Мужчина закашлялся. Усмехнулся. Задумался.

— Дом одноэтажный, крыша треугольная. «Осторожно, злая собака».

Антон решил не уточнять, что одноэтажных домов, треугольных крыш и злых собак здесь — целый поселок. Продрожал челюстью «спасибо», решил, что стучаться в дома и спрашивать — тоже путь.

Первой «злой собаки» он не нашел, зато нашел сонного хозяина — он пробубнил что-то в духе «Дальше вам, дальше, метров двести». На второй Антона облаяла толстая такса, а ее высокая, седая как гора хозяйка направила обратно. Третья собака оказалась овчаркой — просунула нос в промежуток между землей и забором, заинтересованно зафырчала, понюхала снег Антоновых ботинок. Калитка оказалась не заперта. Свет в доме горел. Открыли после первого стука.

Маленькая большеглазая женщина вышла с заранее заготовленной улыбкой и открыла было рот, чтобы что-то сказать, но так и застыла. Захлопала ресницами. Поправила выбившуюся из пучка черную прядь рукой в прихватке. Антона дернуло — похожа. Глаза совсем не те, но взгляд его — открытый, будто в мире нет зла. Правильный, не заволнившийся от возраста подбородок. Бледные полные губы с едва заметно приспущенным уголком.

— Здравствуйте! Извините, что я без предупреждения и посреди ночи, но… Здесь живет Евгений Селезнев?

Женщина прикрыла рот рукой в прихватке.

— Только не пугайтесь, прошу! — спохватился Антон. — Я бы приехал как-то по-человечески, я правда не хотел доставлять вам таких неудобств, но дело важное и срочное…

— Господи, Антон Эдуардович, — голос ее ушел в сиплый фальцет. — Мы же… Мы же с Женечкой все ваши выступления смотрели по телевизору! Да вы проходите, вы же замерзли, голодные наверняка… Мы гостей не ждали, но у нас котлетки, пюрешечка… Валер! — крикнула она куда-то вглубь дома, где вкусный жар клубился в вязаных кружевах: — Валер, выходи, проверь, что я не сошла с ума!

Антон улыбнулся вежливо, насколько позволяло задубевшее лицо.

— Евгений здесь? Понимаете, мне нужно очень срочно поговорить, и если он не согласится, я тут же уеду… как-нибудь, и не буду вас больше мучить.

Она чуть прищурилась — посмотрела строго, мамски.

— Женя катается.

— Катается?

— По Байкалу, вон там, у берега, — она махнула рукой в сторону, откуда Антон начал свои поиски. — Если вам срочно, можете там найти, — и когда Антон, привыкнув, что точных географических указаний здесь давать не принято, отошел на шаг от двери, продолжила: — Антон Эдуардович, стойте! Рюкзак-то оставьте, чего тащить. И вы как так оделись? Чай, не май месяц.

Итак, мизансцена: по берегу озера Байкал, гигантского как вечность, по кромке будто изнутри светящегося мраморного льда поздним вечером шел в тяжелой женской шубе, в валенках и меховой ушанке чемпион и серебряный призер Олимпийских игр, двукратный чемпион мира, пятикратный чемпион Европы по фигурному катанию и просто кромешный идиот Антон Эдуардович Звездочкин.

Сначала не было ничего — только лед, горизонт, синяя темнота. Антон успел подумать, что не было никогда никакого Евгения — так, привиделся от отчаяния, злое сознание насмеялось. А видео то, где он катает вторую, парную к Антоновой, но так и не поставленную программу — игра больного воображения, а это многочасовое путешествие вглубь необъятной — шутка, сейчас выйдут операторы, это программа «розыгрыш». Сейчас закончится сон — Антон, весь холодный и мокрый, вскочит на простынях и брезгливо отведет глаза от недопитого стакана виски.

Сначала не было ничего — потом издалека чуть слышно раздалось знакомое хищное шарканье коньков.

Евгений в смешной вязаной шапке, в тонком пуховике, в бело-синем хоккейном шарфеимеется в виду шарф иркутского ХК Байкал, намотанном по самые губы — вот ты какой, северный олень — катал выдуманную партию у пустынного снежного берега так, будто на него смотрело несколько тысяч человек. Почти как на том видео, из-за которого у Антона не получалось ни спать, ни жить — только там был не Байкал, а крытый каток где-то в Иркутске. Антон чувствовал, что необъективен: бесконечное пространство за спиной Евгения, упирающееся только в небо, и воздух, который дышится так, будто ничем другим дышать уже не получится, продавали эту программу лучше, чем смог бы даже олимпийский стадион. Но лед был, конечно, не как на стадионе — зацепившись коньком о какую-то неровность, Евгений переплел ноги и с профессиональным изяществом грохнулся почти бесшумно. Антон выбежал на лед — никогда бы на катке так не сделал, но был он не на катке, а в сказке, в середине познаваемого мира, в самой его глубине. Подал руку.

— Ушиблись?

Евгений начал подниматься машинально. Теплота и осязаемость его тела заставили Антона проморгаться, будто он и вправду до последнего не верил в его существование. Евгений поднял глаза — светлые, с ледяными полосами радужки, которые было невозможно рассмотреть на фотографии, холодные, как озерная вода, где на глубине текут и пульсируют теплые течения. На секунду в его лице мелькнул ужас узнавания — а потом он решительно грохнулся обратно.

***

— В общем… Мы это с Женей обговорили немного, но мне нужно и у вас спросить. Если вы не против, я бы хотел тренировать вашего сына. В Москве или в Иркутске — это уже как вы скажете, — произнес Антон торжественно, сам понимая, как смешно и пафосно звучит его предложение.

— Подождите, Антон Эдуардович… — прервала Женина мама, незаметно подкладывая в тарелки котлеты. — Вы ехали сюда от самой Москвы, летели на самолете, потом на такси, на снегоходе — чтобы познакомиться с Женей?

Антон закрыл лицо рукой. Почесал переносицу.

— Мне стыдно, хорошо?

Родители у Жени интеллигенты — оба картинные биологи, и как Женю в такой семье занесло в фигурное — не известно даже высшим силам, если они существуют. Сам Женя сказал — Байкал, полгода у самого дома каток, хочешь-не хочешь — на коньки встанешь. Потом — секция аж в Иркутске, каждый день добираться черт-те как. Так и вырос — так бурьян-трава, занесенная птицами с поля, оказывается белым нарциссом.

Женя говорил много, когда разговорился, но никак не мог перестать смотреть большими испуганно-восторженными глазами фаната. Даже когда совсем уже по-семейному сидели в бане: отец Жени колдовал над углями, мама ушла за вениками, а сам он, завернувшись в махровый халат, рассматривал пол и перебирал по доскам пальцами ног.

— Я, наверное, не был в русской бане лет пять, — сказал Антон, чтобы разрушить тишину. Воздух вдыхался плотный, тяжелый, душный, и пах густой травянистой сухостью, какой не бывает в городе. Антону казалось, из него мучительно выпаривалась вся черная гниль, что заполнила его тело за последние месяцы.

— Москвичи, — улыбнулся Женя, а потом поднял глаза. — Антон Эдуардович, можно неприятный вопрос?

— Во-первых, для вас просто Антон. Но давайте.

— Это не мое дело, конечно, но вы… Хуже выглядите, чем обычно. В смысле, прекрасно, но я все ваши выступления смотрел и пересматривал, я помню вашу форму до того, как вы… отошли. Все в порядке?

Капля влаги на Антоновом лбу набухла, сорвалась и укатилась к глазу.

— Вы же знаете, что произошло?

— Да, иначе не стал бы придумывать ту партию. Такая трагедия, мне…

— Не стоит. Но да, кататься меня научили, а вот ломать режим питания и тренировок от стресса — нет. Кожа да кости, смотреть страшно. Но ничего. Думаю, мне пора было уже уходить на пенсию.

— Ой, да не говорите так, Антон Эдуардович, — в дверях появилась Женина мама. — Валер, вехоткумочалку (сибирское словечко) помнишь куда дела?

Антона уложили спать на настоящую перину, и не привыкшая к такой роскоши спина тут же свернулась неизвестной русскому алфавиту буквой. Он думал, что уснет по щелчку, до смерти утомленный перелетами, поездками, холодом и впечатлениями, разморенный воздухом, простором, баней и чем-то щекотным, непривычным, ужасно похожим на счастье. Но сон не шел. Антон пытался считать доски и рейки вагонки на стене, считать овец, считать котов — тех самых, больших, которые дали название поселку и которые на самом деле ко́ты — а потом развернулся лицом к комнате, туда, где у противоположной стены под грудой одеял лежал, не дыша, Женя.

— Евгений? Вы спите?

— Как тут уснешь? — мгновенно ответило одеяло. — Мне кажется, я весь этот день спал.

— Не хотите прогуляться?

Выбирались из дома они бесшумно, на цыпочках, как школьники, чтобы никого не перебудить. Закрыли дверь медленно-медленно, чтобы не скрипела. Почесали за ухом сонную овчарку.

— Скажите честно, — тихим, будто не предназначенным для этого непознаваемо огромного пространства голосом сказал Женя, когда они стояли на берегу, все в мошкаре звезд и паутине рассвета. — Вы пытаетесь его заменить?

— Было бы наивно предполагать, что мертвых можно заменять, как блюда в ресторане, — почти весело усмехнулся Антон. — Я пытаюсь найти смысл. Какой-то новый. Выбраться как-то из всего этого. Потому что вы сами знаете — в нашей профессии без вдохновения можно сразу паковать коньки. А я… У вас когда-нибудь сгнивало что-то в холодильнике?

— Конечно, — кивнул Женя, отражая очками светящийся горизонт.

— Вот чувство вины — это плесень, которая завелась в каком-то дальнем углу и теперь отравляет все остальное. Если надолго так все оставить, сгниешь весь.

Женя поджал губы, точь-в-точь мамины.

— Мне жаль. Но здесь… слишком холодно, чтобы что-то успевало гнить.

Антон странно дернул рукой под женской шубой — как если бы собирался коснуться, приобнять за плечо, но остановил себя. Сам не знал, чего хотел. Поднял голову — зажмурился, чтобы звездная крошка не забивалась в веки.

— Можно обнять тебя? — спросил Женя так же тихо. — Мне до сих пор кажется, что это все не по-настоящему.

И от осязаемости живого человеческого тела, пахнущего теплом, вязаной шапкой, елкой, тмином и домом, Антону показалось, что звезды набились ему в глаза столовыми ложками. Закололи острыми гранями внутри.