Тактильный голод

Гедеон привык держаться на расстоянии. 

Он ещё с детства понял, что не принесёт принцу ничего, кроме страданий. Из него не выйдет рыцаря. Из него не получится хорошего брата. 

Какой, к чёрту, брат, когда все желания, все мысли сводятся лишь к нему одному. Когда кровь в жилах стынет, если кто-то решается приблизиться к нему хоть на миллиметр ближе, заявить свои права, назваться другом… или кем-то ещё хуже. 

Когда коснуться его хочется так сильно, что пальцы сводит в судороге. Когда эти запретные касания снятся во снах, мерещатся наяву, муравьями скребутся под кожей. 

И в касаниях есть главная проблема.

Гедеону казалось, что умирает без прикосновений к Готье. Что они нужны ему, как воздух. Но вместе с тем они медленно его убивали. 

Готье прошёл мимо, случайно задев плечом – и руку словно полоснуло ножом. 

Их ладони мимолётно соприкоснулись, когда они одновременно потянулись за перечницей – и Гедеон не мог избавиться от ощущения ожога до конца дня. 

Он прятал свои чувства под холодом, под жестокостью даже. Он ненавидел себя в моменты, когда контроль сдавал, и он позволял себе коснуться Готье: схватить за запястье, притянуть к себе. Сжать так сильно, что на нежной светлой коже проступали отвратительные синяки. А Гедеон лишь мог смотреть на свою ладонь на его запястье, упиваться ощущением тёплой кожи, чувствовать биение чужого пульса. И умиратьумиратьумирать.

Он избегал его много лет, а потом что-то сломалось. Готье неожиданно вновь был близко, они снова разговаривали, виделись непозволительно часто. Гедеон торжествовал. Гедеон умирал. 

– Я хочу, чтобы ты был на моей стороне, – сказал Готье тихо, смотря преданным, молящим взглядом.

А Гедеон готов был предать самого себя, только не отказаться от Готье. 

Только вот терпеть эту близость оказалось сложнее, чем избегать. Гедеону было мало. Отчаянно мало. 

Короткие улыбки. Неловкие похлопывания по плечу. Соприкосновения плеч, которые должны дарить поддержку, но вместо этого лишь глубже погружали его в бездну. 

Он помнил каждое касание. Они все теперь выжжены на его коже клеймом.

Гедеон ненавидел всех, кто мог спокойно касаться Готье. Его друзей. Скэриэла Лоу (особенно сильно). Оскара и Люмьера. 

О, как же он иногда ненавидел Люмьера. 

Монстр просыпался внутри каждый раз, когда он видел друга слишком близко к принцу. Видел, как он хватается за него во время тренировок. Как ласково тормошил по волосам после. 

Как они обнимались.

Тёмная материя бушевала внутри, требовала выхода. Контролируй он её хоть на йоту меньше, то она уже давно бы поглотила и Люмьера, и Лоу, и всех остальных. А потом и его самого, пожалуй, тоже. 

– Гедеон? – Готье стоял напротив, заглядывал в глаза, тянул к нему руку. 

Гедеону следовало попросту сбежать. Но он стоял, как последний трус. Смотрел – словно со стороны – как Готье берёт его ладонь в свою, мягко перебирает пальцы. А Гедеон чувствует медленно подбирающуюся дрожь. 

Он дышит тяжело. Борется с желанием то ли вырвать руку, то ли сжать крепче – до привычных синяков. 

А потом он, кажется, всё же умирает. 

Потому что Готье делает шаг ближе, кладёт руку ему на спину и притягивает к себе. Сердце подскакивает так резко, что Гедеона начинает тошнить. Он судорожно вдыхает воздух, стараясь не задохнуться. 

А Готье прижимается лицом к его груди и замирает. 

Господи, он его обнимает. 

И Гедеона начинает колотить так сильно, что Готье, конечно же, это чувствует. Но вместо того, чтобы отшатнуться, он лишь поднимает своё невозможно красивое лицо и успокаивающе ему улыбается. Встаёт на носочки и целует его в край челюсти, кладёт ладонь на бешено бьющееся сердце. 

Гедеон словно оказался посреди пожара: он задыхается, кожа горит. 

– Всё хорошо, – говорит Готье. 

Гедеон делает глубокий вдох, не отводит взгляда от его глаз. И вдруг, всё действительно становится хорошо. 

Потому что прикосновения больше не убивают. Они исцеляют. 

Ведь Готье, на самом деле, не его смерть. Он – его жизнь.