Так будет лучше.

Медленно, сквозь мутное стекло начал пробиваться молочный свет, расползаясь по деревянному полу, по брошенной на стул одежде, по спутанным волосам на подушке.

Майк уже не спал.

Он лежал на боку, поджав руку под голову, и смотрел на Уилла. Тот спал на спине, раскинувшись в спальнике по-хозяйски широко — одна рука под головой, другая на груди. Лицо было расслабленным, беззащитным, без той постоянной лёгкой настороженности, которая появлялась, когда он бодрствовал. Ресницы — тёмные, длинные — лежали на щеках тенями полумесяцами. Губы чуть приоткрыты, из груди вырывалось ровное, низкое дыхание, почти мурлыканье.

Майк не верил своим глазам.

Он смотрел на этого парня — каштановые волосы разметались по серой наволочке, широкая грудь мерно вздымается под старой футболкой, — и не мог поверить, что вчерашнее случилось.

Что эти губы касались его губ.

Что эти руки обнимали его в темноте.

Что Уилл шептал его имя.

Всё казалось сном. Или пьяной галлюцинацией, которая рассеется с первым лучом солнца, оставив только стыд и пустоту.

Майк осторожно приподнялся на локте. Спальник сполз с его плеча, открывая холодный воздух. Он не пошевелился — боялся разбудить Уилла. Боялся, что тот откроет глаза и посмотрит на него иначе, чем вчера. С изумлением. С сожалением. С вопросом: «Что я здесь делаю?»

Он смотрел на Уилла так долго, что начало светать по-настоящему. Серое сменилось бледно-розовым, розовое — золотистым. Тени на полу удлинились. Где-то за окном проснулась птица.

Майк наконец отвёл взгляд, сел, стащил с себя спальник. Пол был холодным — дерево тянуло влагу снизу, и ступни сразу заныли. Он нашарил ногами ботинки, натянул их и двинулся к плите, стараясь ступать как можно тише.

Завтрак он готовил почти беззвучно.

Достал из шкафа сковороду, поставил на плиту и зажёг газ. Пламя коснулось дна, и в кабине запахло нагретым металлом. Майк налил масло и разбил в сковороду три яйца.

Желтки растеклись по сковороде — два остались целыми, третий чуть расплылся, но Майк решил, что это неважно. Он вообще не понимал, зачем готовит так много. Сам он почти не хотел есть — в горле стоял ком, мешавший глотать. Но руки делали своё дело, пока мысли блуждали где-то вчерашним вечером.

Темнота. Шёпот. Пальцы, переплетённые с его пальцами. Тепло чужого тела, прижавшегося к его груди. И губы — мягкие, пахнущие виски и лесом.

Майк поставил на стол две кружки, насыпал в заварник чайных листьев — побольше, покрепче, чтобы отбить вкус виски, который всё ещё чувствовался на языке.

Потом остановился. Посмотрел на спящего Уилла.

Солнце поднялось выше, и его лучи упали на лицо парня, высветив лёгкую щетину на подбородке. Каштановые волосы горели рыжиной. Футболка задралась во сне, открывая полоску живота.

Майк отвернулся. Слишком больно было смотреть.

Он сел за стол, поджав под себя ноги, и уставился в стену. Ждал.

Уилл проснулся через полчаса.

Сначала пошевелился — чуть слышно. Потом вздохнул глубоко, со стоном, и сел, вытянув ноги на спальнике. Волосы стояли дыбом, глаза щурились от света.

— Господи, — прохрипел он.

Майк не пошевелился. Сидел, сжимая кружку с чаем, и смотрел на Уилла спокойно, ровно.

— Доброе утро, — сказал он.

Уилл потёр лицо ладонями, потом провёл рукой по волосам, пытаясь их пригладить. Безуспешно.

— Который час?

— Около девяти.

— Я проспал... — Уилл зевнул, не прикрывая рта. — Чёрт. Извини. Я обычно раньше встаю.

— Ничего. Я приготовил завтрак.

Уилл посмотрел на стол. Яйца уже остыли, жир застыл мутной плёнкой. Но это всё равно выглядело как завтрак — как что-то, что один человек приготовил для другого.

— Спасибо, — сказал Уилл, и в его голосе мелькнуло что-то тёплое. Он потянулся, хрустнув позвонками, потом встал, прошлёпал босыми ногами к столу, сел напротив Майка.

Майк пододвинул к нему тарелку. Уилл взял вилку, поковырял яичницу, съел кусочек.

— Вкусно, — сказал он без особого энтузиазма.

Повисла пауза. Уилл жевал медленно, глядя в тарелку. Майк смотрел в окно. На поляну, на сосны, на низкое небо.

— Майк, — сказал Уилл, не поднимая глаз.

— Мм?

— Я... я мало что помню из вчерашнего.

Майк замер.

Кровь отхлынула от лица. Он почувствовал, как внутри что-то оборвалось — не больно, нет, скорее глухо, как падает тяжёлый мешок на бетонный пол. Удар, от которого немеют пальцы и перехватывает дыхание.

— Виски, наверное, — продолжал Уилл, всё ещё ковыряя яйца. — Я не пью обычно. Совсем. А вчера... ну, ты видел. Полбутылки на двоих. Для меня это много. — Он поднял глаза, и в зелёной глубине мелькнуло что-то похожее на стыд. — Я что-то не то сказал? Или сделал? Ты выглядишь...

— Всё нормально, — перебил Майк.

Голос прозвучал ровно. Даже слишком ровно. Майк сам не узнал себя в этом голосе.

— Ты ничего не сказал, — добавил он, глядя Уиллу прямо в глаза. — Мы просто сидели, пили, говорили о работе. Потом ты уснул.

Уилл смотрел на него несколько секунд. В его взгляде было облегчение — такое откровенное, такое явное, что Майку стало почти физически больно.

— Хорошо, — выдохнул Уилл. — А то я боялся, что наговорил глупостей. У меня бывает — когда выпью, язык развязывается. Рассказываю всякое, о чём потом жалею.

— Ничего такого не было, — сказал Майк. — Всё в порядке.

Он встал из-за стола, взял свою кружку, подошёл к окну. Спиной к Уиллу. Чтобы тот не видел его лица. Чтобы не заметил, как дёрнулась скула, когда Майк сжал челюсть, удерживая внутри то, что рвалось наружу.

Боль.

Не обида — нет, обида была бы слишком простой. Слишком человеческой. Это была глухая, тупая боль, которая расползалась от груди к животу, от живота к горлу, застревая комком, который невозможно проглотить.

Он смотрел на лес и думал: «Он не помнит».

Ни поцелуев. Ни того, как его пальцы переплелись с пальцами Майка. Ни шёпота в темноте.

Ничего.

Для Уилла это был просто вечер с коллегой. Виски, разговоры, сон. А для Майка — ночь, которая перевернула всё. Ночь, когда он впервые за много лет позволил себе поверить, что может быть кому-то нужен. Что его могут хотеть не за навыки пожарного, не за выносливость, не за умение держать язык за зубами, а просто — за то, что он есть.

И теперь этот кто-то сидел за его столом, жевал холодную яичницу и говорил: «Я мало что помню».

Майк закрыл глаза на секунду. Когда открыл, мир не изменился. Лес стоял тот же. Небо висело то же. Уилл за его спиной тихо пил чай, изредка позвякивая ложкой о край кружки.

«Так будет лучше», — подумал Майк.

Потому что если Уилл не помнит, значит, не придётся делать выбор. Не придётся решать — признать то, что было, или сделать вид, что ничего не случилось. Не придётся смотреть в эти зелёные глаза и читать в них сожаление. Или, что ещё хуже, жалость.

Майк не вынес бы жалости.

Он знал себя. Если бы Уилл проснулся и сказал: «Майк, это было ошибкой, прости, я был пьян», — это разбило бы его. Может быть, не сразу, может быть, он бы улыбнулся, кивнул, сказал что-то про «конечно, не переживай». Но внутри всё равно что-то умерло бы.

Та маленькая, хрупкая вещь, которая расцвела вчера в темноте, когда Уилл спросил «можно поцеловать тебя?».

Но если Уилл ничего не помнит, то и отказываться не от чего. Вчерашнего не было. Не было поцелуев. Не было «я ждал этого». Не было ничего.

Просто два коллеги выпили виски и уснули в одном спальнике, потому что на вышке холодно.

Так проще.

Для Уилла.

Майк вдруг поймал себя на мысли, что это решение — солгать, сказать «ничего не было» — он принял не для себя. Для Уилла. Чтобы тот не мучился, не вспоминал, не сомневался, не чувствовал себя неловко при каждой следующей встрече.

Для Уилла.

А Майк... Майк справится. Он привык справляться. С пожарами, с бессонницей, с кошмарами, с одиночеством. Справится и с этим.

— Майк, — голос Уилла за спиной был мягким, почти робким. — Ты какой-то... я не знаю. Отстранённый. Ты точно в порядке?

Майк повернулся. Лицо его было спокойным — таким спокойным, будто он стоял на смотровой площадке в ясный день и пересчитывал сосны.

— В полном, — сказал он. — Просто не выспался. Ты храпел.

Уилл округлил глаза.

— Я не храплю!

— Храпишь. Как медведь.

Уилл засмеялся — той самой звонкой, тёплой музыкой, от которой у Майка внутри всё переворачивалось. Сейчас она отозвалась болью. Острой, короткой, как укол иглы.

— Ладно, — сказал Уилл, вставая из-за стола. — Пойду умываться. А потом, наверное, пойду. У меня обход сегодня, да и тебе, наверное, надо...

— Да, — кивнул Майк. — У меня тоже обход.

Он смотрел, как Уилл идёт к раковине, как моет лицо ледяной водой, фыркая и отплёвываясь, как вытирается чистым полотенцем, которое Майк повесил для него с вечера. Как натягивает ботинки.

— Спасибо за ночёвку, — сказал Уилл, стоя у двери. — И за завтрак. И... за компанию.

— Не за что, — ответил Майк.

Они посмотрели друг на друга. Уилл улыбнулся — та самая улыбка с ямочками, которая делала его похожим на мальчишку. Майк ответил — коротко, краешками губ.

— До связи, Синий, — сказал Уилл.

— До связи, Жёлтый.

Дверь закрылась. Шаги загремели по металлической лестнице — сначала громко, потом тише, потом совсем стихли. Только ветер остался.

Майк постоял минуту, глядя на закрытую дверь. Потом медленно опустился на стул. Положил руки на стол, сжал их в замок.

В кабине пахло яичницей, чаем и Уиллом — тем самым запахом хвои и сладковатого, который теперь, казалось, въелся в деревянные стены навсегда.

Майк не плакал. Он разучился плакать много лет назад, в другой жизни, когда слёзы не помогали тушить пожары.

Он просто сидел, смотрел в стену и думал о том, что, наверное, это и есть взрослая жизнь. Когда ты делаешь выбор не в свою пользу. Когда врёшь, чтобы другому было легче. Когда говоришь «ничего не было», хотя внутри всё горит.

«Для него так лучше», — повторил он про себя, как молитву.

Но почему-то эта мысль не приносила облегчения.

Только тихое, тягучее горе, которое не смыть ни холодной водой, ни виски, ни работой.

Майк Уилер, смотритель северо-западной вышки, позывной «Синий», сидел в своей кабине и учился заново быть один.

Хотя когда-то он думал, что уже умеет.