Тайный фанат ч3

Оскар никогда не видел Ландо таким.

Подиум. Шампанское. Крики толпы — всё это Оскар видел сотни раз, но не с этим человеком. Ландо на верхней ступени — не весёлый, не расслабленный, а какой-то дикий. Глаза горят, улыбка рвётся наружу, и он кричит в небо что-то бессмысленно-счастливое.

Оскар стоит внизу и хлопает вместе со всеми. Внутри у него странно — гордость пополам с чем-то липким, тревожным.

Он выиграл. Он правда выиграл.

В боксах после гонки Ландо сияет. Обнимает всех подряд — механиков, инженеров, даже случайного парня из кейтеринга. Оскара он обнимает дважды... Второй раз дольше, чем нужно, и Оскар чувствует запах пота, шампанского и чего-то ещё, Ландовского, отчего у него немеют кончики пальцев.

— Мы сделали это, Пиастри! — Ландо орёт ему в ухо. — Сделали, сука!

Оскар улыбается, кивает, а сам думает: ты сделал. Не мы. Ты.

Он хочет сказать что-то тёплое, правильное, но слова застревают где-то в горле, и он просто хлопает Ландо по плечу и отходит к стене.

Вечером команда едет праздновать...

Оскар не пьёт. Вообще. Он сидит в углу бара с колой, наблюдая, как Ландо с каждой рюмкой становится всё громче, всё ярче, всё безумнее.

Сначала Ландо просто много смеётся. Потом начинает танцевать — ужасно, нелепо, с полным отрывом. Потом заказывает шоты для всего бара, потому что «я это сделал!»

К полуночи он уже не держится на ногах.

Оскар видит это раньше других. Видит, как Ландо хватается за стойку, как его глаза становятся стеклянными, как улыбка сползает в какую-то детскую, потерянную гримасу.

— Всё, — говорит Оскар механику, который пытается влить в Ландо ещё одну порцию. — Он больше не пьёт. Я отвезу его.

Он берёт Ландо под локоть. Ландо опирается на него всем телом — тяжёлый, горячий, пахнущий виски и потом.

— Оскаааар, — тянет Ландо, заплетающимся языком. — Ты мой любимый напарник. Знаешь? Самый лучший. Не то что прошлый...

— Знаю, — тихо говорит Оскар. — Пошли, Ландыш.

Слово вырывается случайно. Он замирает на секунду, но Ландо не слышит — или не понимает. Просто тычется носом в плечо Оскара и что-то мурлычет неразборчивое..

Оскар сажает его в такси. Называет адрес отеля — команда сняла этаж на всех.

Всю дорогу Ландо не замолкает.

— Ты знаешь, — говорит он, уткнувшись лбом в стекло. — У меня есть тайный фанат. Отправляет подарки. Футболку. Зарядку. Ты видел?

— Видел, — отвечает Оскар ровно, хотя сердце колотится так, что, кажется, это слышит водитель.

— Прикольный, да? — Ландо поворачивает к нему мокрое лицо..слёзы? от смеха? от усталости? — Я хочу узнать, кто это. Прям очень хочу.

Оскар не отвечает. Смотрит в окно.

В отеле он затаскивает Ландо в лифт, ведёт по коридору, открывает дверь номера. Ландо падает на кровать, даже не разувшись. Оскар запирает дверь, чтоб никто не пришел..хотя все в баре, они никому не нужны

— Не уходи, Оскаааар — протягивает он, хватая Оскара за рукав. — Посиди со мной.

Оскар замирает.

Стоит посреди номера, смотрит на Ландо — растрёпанного, красного, абсолютно беззащитного — и внутри него что-то ломается. Тихо. Без треска.

— Я тут, — говорит он. — Я никуда не ухожу.

Ландо не отпускает его рукав.

— Не уходи, — повторяет он, уже не глядя, потому что глаза закрываются сами собой. — Посиди со мной.

Оскар сидит на краю кровати. Прямой, как струна, боится дышать слишком громко. Ландо рядом — горячий, пьяный, пахнущий виски и потом, его рука всё ещё сжимает ткань футболки Оскара.

— Я тут, — тихо говорит Оскар. — Я никуда не ухожу.

Ландо открывает глаза. Смотрит на него — мутно, но вдруг очень точно, будто видит не просто лицо, а всё, что под ним.

— Оскар, — говорит он, и в его голосе нет ничего от привычного громкого Ландо. Только хриплое, тяжёлое, почти жалкое. — Почему ты всегда рядом?

Оскар не успевает ответить. Ландо тянет его за рукав, и Оскар поддаётся — падает на кровать рядом, глядя в потолок, чувствуя, как пружинит матрас под весом обоих.

Ландо поворачивается к нему. Нависает сверху, опираясь на локти. Его лицо в нескольких сантиметрах — красное, потное, глаза блестят.

— Ты знаешь, что я хочу сделать? — шепчет он, и в его голосе нет игры.

— Что же? — выдавливает Оскар, хотя сердце уже знает ответ.

Ландо наклоняется и целует его.

Сначала неловко — мажет мимо губ, попадает в уголок рта. Потом снова, уже точнее. Его губы влажные, пахнут алкоголем, и Оскар чувствует, как внутри всё переворачивается. Он ждал этого месяцами. Каждую ночь за дверью. Каждый стрим. Каждый раз, когда Ландо улыбался в камеру.

Он не вспомнит это. Но я запомню за двоих.

Оскар отвечает. Кладёт ладонь на затылок Ландо, запускает пальцы в его волосы, притягивает ближе. Целует так, как хотел всё это время — медленно, глубоко, не торопясь. Ландо стонет ему в рот — тихо, удивлённо, будто не ожидал, что так может быть.

— Оскар, — шепчет Ландо, отрываясь от его губ. — Я хочу…

Он не договаривает. Вместо этого стягивает с себя футболку — неуклюже, путаясь в рукавах, и отбрасывает её куда-то в сторону. Потом тянется к Оскару, цепляясь за подол его футболки.

Оскар помогает. Позволяет стянуть её через голову.

Прохладный воздух касается кожи, но Оскару жарко. Так жарко, что, кажется, сейчас задохнётся.

Ландо смотрит на него. Ведёт ладонью по груди Оскара — от ключиц до живота, медленно, будто запоминая. Оскар дрожит под этим касанием, но не от холода.

— Ты красивый, — бормочет Ландо, и это звучит так пьяно и так искренне, что Оскар закрывает глаза.

Дальше — всё быстрее. Руки, губы, тела, которые не могут найти правильного положения, потому что Ландо нетерпеливый, а Оскар слишком долго ждал, чтобы теперь торопиться.

Ландо целует его шею, ключицы, грудь. Оставляет где-то на рёбрах след — Оскар почувствует его завтра, прижмёт пальцы и вспомнит эту ночь. Ландо тяжело дышит, и каждое его дыхание — как удар.

— Сними, — шепчет Оскар, когда руки Ландо замирают на его ремне. — Сними.

Ландо слушается. Дрожащими пальцами расстёгивает пряжку, тянет вниз. Оскар помогает ему избавиться от ткани, и вот они оба — слишком близко, слишком открыто, слишком по-настоящему.

Ландо входит в него резко, нетерпеливо, и Оскар вскрикивает — не от боли, от того, как это много. Как много всего сразу. Запах Ландо, его вес, его прерывистое дыхание у самого уха, его пальцы, вцепившиеся в плечи Оскара.

— Тихо, — шепчет Ландо, хотя это он сам не может заткнуться. — Тихо, тихо…

Оскар обхватывает его ногами, тянет ближе, насколько возможно. Ему хочется, чтобы Ландо провалился под кожу, остался там навсегда.

Они двигаются. Не синхронно, не красиво — Ландо слишком пьян для красоты. Но это не важно. Оскар чувствует каждое движение, каждый толчок, каждый сбитый выдох Ландо у своей шеи.

— Оскар, Оскар… — повторяет Ландо, и его голос ломается где-то на середине. — Боже, Оскар…

Оскар сжимает пальцами его спину, чувствует, как напрягаются мышцы под кожей, как Ландо движется быстрее, теряя ритм, теряя себя.

Кульминация приходит неожиданно. Ландо стонет — громко, в голос, — и падает на Оскара, тяжело дыша, абсолютно обессиленный. Оскар обнимает его, гладит по мокрой спине, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует, как сердце пытается выскочить из груди.

Потом Ландо лежит рядом, рука на груди Оскара, глаза закрыты. Он почти спит. Дышит ровно, тяжело, с лёгким присвистом.

— Ты пахнешь хорошо, — бормочет он невнятно, уже проваливаясь в сон. — Почему ты так хорошо пахнешь?

Оскар не отвечает. Лежит неподвижно, глядя в потолок.

Он помнит всё. Каждое прикосновение. Каждый звук. Как Ландо входил в него. Как его имя срывалось с чужих губ. Как он сам едва не заплакал, когда всё закончилось — от облегчения, от любви, от того, что это, возможно, больше не повторится.

Он ждёт. Пять минут. Десять. Пока дыхание Ландо не становится ровным, сонным, беззащитным.

Тогда Оскар осторожно выбирается из-под его руки. Садится на край кровати. Смотрит на спящего Ландо — растрёпанного, красного, с приоткрытым ртом.

Ты не вспомнишь. А я не смогу забыть.

Он одевается. Молча. Не глядя. Находит футболку на полу, натягивает, застёгивает джинсы дрожащими пальцами. и себе и Ландо..мало ли...

Выходит в коридор. Дверь закрывается за ним почти без звука.

В своей комнате он садится на пол у двери, обхватывает колени руками и утыкается в них лицом.

Он не плачет. Но плечи дрожат.