Тайный Санта
На столе салаты, шампанское, ёлка горит разноцветными пятнами, хотя завешенные картоном окна намекают, что обитателям улицы не следует знать, у кого горит свет и кто есть дома, по телевизору старенькая запись курантов пробила очень и очень давно.
Никто из присутствующих не сосчитает как давно.
Подъезд застывает, в ожидании, нет, не новогоднего чуда, которое, по мнению уставшего большинства, должно сделать в наступающем году жизнь наконец-то легче, а кое-чего другого.
Ох, все жители квартиры помнят, как сегодня утром было хорошо! Самая маленькая обитательница квартиры активно помогала старшим, что не могло их не радовать — местная пожилая пара даже подумывала наградить её за помощь.
Подростки сегодня весь день проводили в девятнадцатой квартире — праздник праздником, а единственный огород под настольными лампами надо беречь и ухаживать за ним.
Интересно, а почему Они ещё не отключили электричество?
Часть взрослых хлопотали на кухне в двадцать третьей. Ах, когда её житель всё ещё был жив он так ревностно защищал своё право не впускать к себе! Жаль, что и забрали его вскоре. Да и все жители считают, но не озвучивают, что именно своими криками он их и навлёк.
Здесь вообще не принято говорить об ушедших, потому что именно разговоры о них Они всегда слышат и всегда спешат, будто слышат звонок на обед. Будто кто-то порезался.
Женщина из восемнадцатой украсила подъезд старой мишурой, но она так красиво блестела на фоне фиолетовых стен, что проходящие мимо не могли оторвать от неё глаз. Вон там фигурка одного животного, там — другого. Никто не знает, год именно какого животного сейчас наступает, поэтому без разницы, какое там животное в красной шапочке на лестничной клетке стоит на подоконнике под занавешенным окном.
Даже украсили железную кованную дверь на последний этаж — там жили не особо приятные личности, «неконтактные» — так их называл бывший профессор зоологии, живущий в двадцать пятой. Какая им разница, они-то явно не празднуют Новый Год, но и мишуру, завязанную в виде ёлочки, не снимают, значит ничего не будет. Хотя, не мал шанс, что никого из «неконтактных» уже нет в квартирах.
По какой-то причине, Им не были страшны ни какие замки, они просто проходили через закрытые двери.
Всех домашних животных, как и в принципе любых животных, не стало очень давно. Вы знаете сколько раз на дню животное может получить малейшую рану, из которой упадёт хоть капелька крови? Дважды. В тот день Они пришли дважды и забрали животных — бедные, не понимали как от них надо прятаться, оттого создавали ещё больше шума, лаяли, шипели, даже крысы что-то высказали, но кто будет слушать крыс?
Есть и те, кто не был занят Новым Годом. Мужчина из двадцать первой аккуратно приподнимал краюшек ковра, которым застелили огромное окно одной из квартир —нельзя, чтобы Они увидели тебя, иначе точно придут, но ещё хуже пропустить их на подходе. Точно такое же действие делал мужик на пару этажей ниже. Тем же занималась парочка на другой стороне дома — иногда проскальзывали мысли пробить пару стен до подъездов на концах дома, чтобы иметь полный обзор, но такой шум, открытые окна в тех квартирах — отбивали желание рисковать. А вдруг там тоже кто-то также собрался всем подъездом выживать? А вдруг именно там Они и живут?
Неоправданный риск, когда можно с зановешанных балконов наблюдать. Конечно не прямо всё и везде видно, но достаточно.
Когда они пришли... никто не был готов. Особенно к такому. Они шли, только шаги, тяжёлые, грузные. Самое пугающее было, что их не было слышно, только вибрация по полу, по потолку сверху и чьи-то крики, тоже сверху.
Когда они пришли во второй раз, их шаги были слышны. Можно было бы сказать, что и говорили, но язык не повернётся. Имитировали. Как попугаи, повторяли услышанные фразы.
— Доченька, пошли купаться, будешь брать Утю?
— Лей-лей, закусь ещё осталась!
— Я не верю, что вам отменили первую пару.
Страшнее было только тогда, когда они повторяли предсмертные крики.
Орудовать на кухне было опасно — от электроплиты можно обжечься, порезаться где-то и ещё много всего, что привлекало Их. «Правила безопасности написаны кровью» — говорил учитель ОБЖ подростку из двадцать четвёртой и здесь было так же. Для работы с горячим только специальные перчатки, прихватки, с ножом работать аккуратно, лучше долго резать, чем потом судорожно искать куда спрятаться, потому что отовсюду выгоняют. Никто не хочет знать, как Они выглядят.
Прятаться было где — на кухне на столе вместо скатерти была длинная простынь, не просто свисающая больше, чем надо, а образовывающая большие складки на месте соприкосновения с полом. Там прятались те, кто на тот момент были на кухне. Там же и большой пустой шкаф для тех же целей. В каждой квартире были кровати, под которыми удобно прятаться, главное дыхание задержать. В подъезде разбросаны одеяла и покрывала — если укутаться в них так, чтобы ничего не торчало, то Они тоже не видят тебя. Коробки, какие-то закутки, в которых можно прикрыться, зашторенные ванные — тоже имелись везде и тоже, как ни странно, спасали.
Новый Год был единственным праздником, который они праздновали, в эту ночь праздновали и дни рождения, и одну свадьбу успели справить, и восьмое марта, и всё-всё-всё. Младшим такое не нравилось, но никому здесь вообще не нравилась такая жизнь.
Подготовка к празднику шла просто великолепно: салатов никто не шинковал, просто не было столько ингредиентов, зато выращиваемая ниоткуда взявшаяся плесень хорошо подходила к любому блюду, даже обжаренные тараканы за последние полгода перестали вызывать отторжение, как и котлеты из мух и комаров — фарш для них запасли ещё с лета.
И вот. Торжественный момент. Телевиденье давно не работает, ещё в первые дни отключили, но у профессора из двадцать пятой была ещё советская запись на кассете, её и включали ровно в ноль-ноль, а время отсчитывали по часам, что никогда не останавливались и не замедлялись с начала всего. Потом сторожа, чьи смены выпали на Новый Год, поменяются с другими добровольцами, пойдут отсыпаться. Остальные тоже немного поотпразнуют и пойдут, пока, теперь уже не четверо, а шестеро, будут охранять их сон.
˜— Ну, поднимем бокалы, — мужчина из семнадцатой, он сегодня был на карауле, поднял кружку с самогоном. — Надеемся, что следующий год будет лучше, — никто не стукнулся, страшно как-то. Подростки пили газировку из соды, лимонной кислоты и сахара, а кто-то туда ещё и влил морс, который пили трезвенники, а самые расслабленные пили самогон.
И всем так весело и вкусно — еда и в правду почему-то в новогоднюю ночь вкуснее. Профессор после записи курантов включает такую же советскую запись "Голубого Огонька".
Пить опасно, Они в любой момент могли прийти, но пока что ни разу Их не было на Новый Год. Смельчаки уже были поддаты и приставали к трезвым, предлагая поиграть в карты или рассказывая истории из хорошего прошлого.
— Ох, помню я, как в деревне у себя трактор чинил, — мужчина из двадцать седьмой уже был красным от количества алкоголя в крови. — Я открываю капот, думаю, ик, что там такое. Не давно же чинил! Открываю, а там бель...
— Атас! — крик.
Все попрятались кто куда может. Под стол с чересчур длинной скатертью, под кровать, под одеяло, в большие коробки, зашумел шкаф с задвижкой внутри.
Всё погружено в тишину.
Страшно.
Даже шаги — это пародия из Их горл. Как вороны, услышавшие что-то и повторяющие это раз за разом.
— Мама-мама, а когда мы к тёте Саше поедем? — радостный голос мальчонки.
— Ох, старая я совсем уже, забыла, что курицу поставила, — милая бабушка, жившая в соседнем подъезде.
— Та та та-а-а, — кто-то напевал мелодию.
Никого из этих людей нету.
По телевизору играет старая запись выступления «Голубого Огонька», на столе стынут котлеты и не известно, что ждёт их дальше. Хотя, нет, вру, кто-то сегодня точно наестся.