TWIN

Омега в белом, идеально сидящем костюме медленно выходит из кабриолета такого же оттенка. Светлые волосы, глаза черные, словно омут ада, и невыносимо бесчувственное лицо. Он осматривается, словно вокруг не люди, а мусор, и с презрением смотрит на своего мужа. Старший Чон демонстративно подходит и целует руку омеги, он все еще восхищается его красотой, хоть и давно они не живут вместе, лишь делая вид счастливого брака. За омегой следует молодой альфа, со стороны кажется, что это секретарь или помощник, и лишь члены семьи знают, что молодой парень за омегой — это очередной любовник.

Чонгук стоит поодаль, этот человек всегда вызывал лишь отвращение и мерзость, но он держит себя в руках, ибо при гостях они обязаны сохранять лицо. Однако что-то тревожит сердце, словно прямо сейчас должно произойти плохое и ужасное. Джигук никогда не встречает папу, не говорит с ним и даже не обращает внимания, потому все приходится брать в свои руки. Вежливо встречает своего папу и провожает в зал. Глаза начинают искать Кенни, Тэхена и Джигука, но никого не может поймать. Отец зовет и смотрит хмуро, Чонгуку необходимо проводить папу до его стола, представить гостям, пока внутри скребут кошки и он в панике ищет медовые глаза.

— Не бойся, — встает удобнее, чтобы войти сразу, даже не думая, что может порвать омегу, — больно будет в любом случае.

Только собирается проникнуть в омегу, как гром среди ясного неба слышит истерический смех Тэхена. Тот смеется без остановки, ярко, заливисто, вызывая абсолютное недоумение.

— Что с тобой?

Тэхен не отвечает, лишь продолжает смеяться, чем стирает всю уверенность альфы, что навис стеной над телом.

— Даже так, — произносит медленно сквозь смех, — ты все еще жалок.

Джигук абсолютно теряется, лицо белеет от этих слов, он замирает, словно даже не дышит.

— Сколько ни качай меня этой дрянью, ты никогда не станешь им, — омега вдруг перестает смеяться и смотрит прямо в глаза. — Он так много жертвует ради тебя, ты готов навсегда потерять своего брата?

Слова проскальзывают сквозь все стены и броню, попадая прямо в ранимое и раненное сердце. Джигук резко оседает и отходит в сторону от омеги, все внутри переворачивается.

— Тронешь меня, — Тэхен тянет ноги к себе и обхватывает колени, однако в глазах никакого страха, смотрит с угрозой, самой настоящей, — и ты умрешь для него.

Ведь правда, он не готов потерять единственного важного и любимого человека ради какого-то мимолетного удовольствия. Ради мести, которую он должен осуществлять против одного человека, а не отрываться на невинных. Впервые в его жизни наносят удар, не умоляют, не бьются в истерике, а бросают вызов. Джигук медленно поднимает голову и смотрит в сторону сейфа, там десятки видео с разными омегами, но ни один раз эти поступки не приносили ему чувство покоя. Ни разу он не почувствовал, что месть выполнена, продолжая страдать от нанесенных ран собственным родителем.

Осознание вечной боли накрывает лавиной, Джигук отшатывается от омеги, словно от огня, и опускает голову, внутри все горит. Он практически готов был ранить собственную кровь, лишь потешить свое эго.

Разве он мог?

Когда он опустился до такого уровня?

Когда он стал таким?

Дверь раскрывается со скрипом, Джигук не успевает привести все в порядок, как Чонгук стоит в дверях и воплощает истинную адскую ярость. Увиденное трескает его личность, его разум и высвобождает волка внутри.

— Чонгук, — пытается объяснить, дать понять, что одумался и не успел навредить, однако пелена, закрывающая глаза брата, застилает все слова, — дай мне объяснить, брат.

Чонгук направляет взгляд с брата на Тэхена, тот лежит весь в слезах, раздетый и раздавленный, рядом сидит Джигук, слезы намочили виски и волосы, делая вид омеги абсолютно ужасным для него.

Чонгук закрывает дверь, зажимает замок, и ключ навсегда оставляет троих в клетке зверя. Джигук осознает, брат сейчас не в себе, и начинает пятиться назад, он знает, старший способен на страшные вещи, если потеряет контроль. С размаху ногу впечатывает голову в пол, давит до скрежета костей, слушая визг собственного близнеца. Тот корчится от боли, умоляет прийти в себя, остановиться и выслушать, однако Чонгук уже не слышит, не слушает.

Чонгук может убить его в таком состоянии, ведь если ярость человека пересиливает разум, ничего и никто не смогут его остановить.

— Я не трогал его, — кричит глухо, пытаясь достучаться до озверевшего брата, — брат, приди в себя!

Брат не слышит, поглощенный ядом ярости, разум отключил всю человечность и логику. Он давит голову близнеца сильнее, практически продавливая череп, слышит истошный крик под ногами. Тэхен еле приходит в себя, смотрит на братьев и пытается доползти до них, остановить. Сил нет, руки и ноги ватные, но он ползет что есть силы, ибо позволить им убить друг друга равносильно смерти обоих.

— Чонгук, — еле шепчет, ползет к чужим ногам и хватается рукой за чужие икры, — остановись, Чонгук.

Чонгук не слышит, наклоняется и хватает за волосы братца, поднимает к себе и сажает младшего на колени. Только сейчас Джигук видит: глаза брата горят, он уже потерял себя. Прикрывает глаза и мирится с участью. Если это плата за боль, причиненную брату, он готов оплатить ее. Только руки старшего тянутся к чужой шее, как омега встает на колени и, сосредоточившись, концентрирует все свое внимание на феромонах. Если зверь не слышит голосов, он обязательно услышит запах. Сладкие и тягучие феромоны медленно ползут к альфам, столь густые и чистые, что Джигук прикрывает глаза и вдыхает этот аромат. Аромат, полный спокойствия и теплоты.

Рецепторы Чонгука ловят нотки, прислушиваются, заставляя руки расслабиться. Он отпускает волосы братца и медленно поворачивает голову, омега сидит на коленях, источает наивысший аромат и зовет к себе, волк внутри поддается. Медленными шагами направляется к омеге, встает напротив и гладит чужие волосы. Аромат успокаивает, ласкает, и Чонгук тянется, чтобы взять на руки тело. Словно пушинку хватает и уносит из комнаты на руках, оставляя Джигука с чувством вины, которым всегда страдал лишь брат.

Раннее утро, птицы звонко напевают у окна под яркими лучами солнца, омега жмурится и тянется за водой. Горло пересохло, всю ночь мучили непонятные кошмары, заставившие тело пропотеть и потерять большое количество жидкости. Глоток холодной воды помогает прояснить разум. Прошлая ночь была безумием, Тэхен ни за что не простит себе этого. Всё тело ноет, красные отметины на запястьях напоминают о жестокости и грубости, за которой скрывается горькая правда.

Босыми ногами касается холодного пола, направляется на кухню и начинает заваривать кофе. Жаль, даже остывший напиток нельзя вернуть в первоначальное состояние, так же, как доверие к людям. Тэхен доверился и получил ожог.

Кофе медленной струйкой наполняет небольшую кружку. Тэхен всматривается в эту струю и видит невыносимую метафору: в его душу размером с чашку за один вечер влили столько грязи, что он больше никогда не будет прежним. Запястья зудят, красные отметины всё ещё помнят жестокость.

Ожидая кофе, он хватает телефон и долго смотрит на экран, не знает, хочет ли увидеть то, что должен. Одно нажатие — и экран ярко загорается: сотни пропущенных от Чонгука, десятки сообщений от Джигука и одно от Хосока. Тэхен не думая нажимает на сообщение друга и вчитывается в слова, с каждой секундой сердце трепещет, ноет и давит. Последнее предложение ранит особенно:

Лишь шлюхи могут поступать вот так, как ты, Ким Тэхен. Теперь ты умер для меня.

Тяжёлый вздох.

Он устал, так устал от всех этих людей.

Бросает телефон в сторону и, взяв чашку с кофе в руки, осторожно садится, направляя взор в окно. Память бросает кадры: предательство, попытка изнасилования, ярость Чонгука. Он не испугался злости этого альфы, но испугался того, к чему был готов альфа, когда его волк взял над разумом верх.

Новый звонок отпугивает, он берет в руки телефон и видит на экране имя, столь близкое к сердцу и столь ноющее. Долго ожидает и всматривается, думает: брать трубку и рискнуть или продолжать молчать.

— Тэхен, — голос на той стороне трубки взволнованный, ожидает ответа, но против молчания решает выступать напролом. — Я понимаю, ты зол и в замешательстве, позволь мне исправить всё. Пожалуйста, дай мне шанс, — тон опускается практически до шепота, — дай нам шанс.

В горле встает ком, хочет ответить, хочется сказать, как ему было больно и как в теле до сих пор остались следы. Хочется проявить слабость, прикоснуться, обнять и прижаться к чужой груди, чтобы навеки забыть прошлую ночь, но он молчит.

— Я виноват, знаю, — тянет паузу, омега знает, каждое слово сейчас дается ему с трудом, — мы виноваты. Позволь мне залечить эти раны, Тэхен.

Прострация между двумя линиями сужается до самых искренних слов, которые скрыты от всех, кто не познал высшее чувство.

— Я...

Пауза, в которой дыхание омеги замирает, сердце болезненно рвется и стучит, оно хочет вырваться из груди хозяина и упасть в руки этого альфы.

— Я люблю тебя, Тэхен.

Безумно люблю.

Как никогда и никого.

Тэхен не выдерживает, бросает звонок и позволяет каплям слез упасть в чашку кофе.

Горький кофе тоже уместен, если им залечивать раны, верно?

Нужно время, нужно место, ему нужен кислород, чтобы надышаться.

Дрожащими руками берет телефон в руки и начинает печатать свое сообщение, периодически стирая капли (предательские) с щек.

Я не знаю сколько, но мне нужно время. Не могу сейчас видеть, думать. Мне необходимо пройти все это, переболеть, понимаешь? Не души меня, Чонгук, дай мне время.

Ответ поступает моментально.

Хорошо.

Несколько дней в тумане, в попытках забыть всё под хороший сериал, чашки кофе и теплую ванну каждый вечер. Попытки выбросить из головы разрушенное доверие, стереть с запястья следы, восстановить душу. Попытки вспомнить, почему он доверился этим людям, и не думать о Чонгуке хотя бы минуту.

Не выходит.

Следы остаются красными полосами, напоминая о пережитом.

Доверие, выделенное для близких и чужих, ноет снова и снова, треща по швам.

Имя, которое он хочет стереть из головы, шепотом звучит в сознании.

В очередной вечер, лежа в теплой ванной, он осознает, что никогда не сможет простить и относиться как раньше. Отношения с друзьями разрушены навсегда, отношения с близнецами больше невозможно реанимировать, он остался один, скорее всего, навсегда. Будет лучше, если он просто оставит это всё и избавится, сделав всё лишь остатком неприятного прошлого.

Постепенно собрав все необходимые вещи, созванивается со своими родителями и сообщает, что скоро приедет. Родители слышат подавленный голос Тэхена и не спрашивают, уверяя, что очень соскучились по сыну.

Пора уехать и забыть всё.

Всех.

Особенно его.

Тэхен стоит возле двери родительского дома, рука занесена над звонком, но пальцы не слушаются. Он смотрит на выцветшую краску на косяке, на горшок с геранью — мать, кажется, пересадила его в прошлом году — и чувствует, как внутри всё сжимается.

Сколько он не был здесь? Год? Полтора?

В последний раз приезжал на день рождения отца и уехал через три часа, сославшись на важные дела.

Ложь.

Тогда он просто не мог смотреть им в глаза.

Глубокий вдох. Ещё один. Кофе, выпитый на вокзале, горчит во рту.

Тэхен нажимает на кнопку звонка, внутри разносится мелодичный перезвон из детства, когда он возвращался из школы и топал ногами в прихожей, скидывая ботинки.

Дверь открывается почти мгновенно. Словно его ждали, словно знали.

— Тэхен...

Ким Санхён смотрит на него широко раскрытыми глазами. Омега, похожий на Тэхена мягкими чертами лица, седеющими висками и вечно заботливыми глазами. Он не задаёт вопросов, не говорит «что случилось» или «почему ты здесь», просто протягивает руки, притягивает сына к себе и обнимает так крепко, будто боится, что тот растворится.

— Я так рад, — шепчет в макушку, — малыш мой.

Тэхен зажмуривается, глаза щиплет, но он не позволяет себе разреветься, не сейчас. Он кладёт голову на плечо родителя и чувствует знакомый запах: лаванда, выпечка, дом. Из глубины дома доносится шум, тяжёлые шаги, и в проёме появляется отец — Ким Минсок. Альфа, который никогда не повышал голос на семью, но одного его взгляда хватало, чтобы соседские мальчишки боялись даже близко подходить к их калитке. Сейчас он смотрит на сына поверх очков, на лице — тепло.

— Заходи, — говорит отец просто и буднично. — Морозно на улице, я суп поставил.

И поворачивается, не дожидаясь ответа, потому что знает: если начать расспрашивать прямо сейчас, Тэхен сломается. Он всегда был слишком чутким.

Санхён берёт сына за руку, заводит в дом, помогает снять пальто. Холодная кожа касается тёплого шерстяного пледа, который тут же накидывают на его плечи.

— Садись, — увлекает его на кухню. — Сейчас чаю налью, мой хороший.

Тэхен садится на тот же стул, на котором просидел половину детства. Стол покрыт льняной скатертью с вышивкой — работа папы. На окне горшки с травами, на плите шипит кастрюля, из которой доносится запах домашнего супа, которого он не чувствовал годами.

Он наконец-то дома.

Отец стоит у плиты, помешивает, никаких лишних слов.

— Будешь с хлебом? — спрашивает, не оборачиваясь.

— Да, — Тэхен звучит хрипло, тут же прочищает горло, — спасибо.

Санхён ставит перед ним чашку с мятным чаем без сахара, как он любит, и садится рядом. Никто не требует объяснений. Отец ставит перед ним тарелку супа, садится напротив, и они просто едят.

Вместе.

Так, как делали тысячи раз, когда Тэхен был маленьким.

После ужина Санхён уводит его в гостиную, где камин давно не топили, но есть старый пушистый ковёр и огромное кресло, в которое он любил зарываться с книгой. Тэхен забирается туда с ногами, укутывается в плед, папа садится рядом, кладёт голову ему на колени. Смотрит телевизор — какой-то старый фильм, который они уже смотрели десять раз. Отец приносит им ещё чай, садится в соседнее кресло и делает вид, что читает газету, но Тэхен чувствует его взгляд — мягкий, по-отцовски наблюдающий по привычке.

Тэхен почти не говорит, только иногда кивает. Мать рассказывает про соседского кота, который украл рыбу с их стола, про цветы, которые никак не хотят цвести в этом году, про то, как они с отцом ходили на ярмарку и отец выиграл смешную глиняную свинью. Тэхен улыбается впервые за последние дни.

Ночью он лежит в своей старой комнате — всё точно так же, как он оставил: книги на полке, мягкая игрушка, которую он не брал в руки лет десять. Занавески те же, одеяло пахнет стиральным порошком. Где-то за стеной слышно, как папа тихо разговаривает с отцом. Тэхен закрывает глаза и позволяет себе уснуть без кошмаров.

Тэхен просыпается от запаха блинчиков, идёт на запах, словно сомнамбула. На кухне папа колдует у плиты, отец нарезает фрукты. Санхён смотрит на сына — сонного и заспанного — улыбается до краёв глаз.

— Садись, твои любимые с творогом сделал.

Тэхен садится, берёт тарелку, блинчики горячие, масляные, с ложкой сметаны и ягодами. Он ест и чувствует, как тепло разливается по всему телу. Отец пододвигает к нему чашку с кофе.

— Сегодня на рынок поедем, — говорит отец, — мне нужна помощь с сумками, если хочешь, конечно.

— Да, конечно, — кивает Тэхен, чувствует себя ребёнком, который впервые за долгое время не должен ничего решать.

День проходит медленно и уютно. Они едут на рынок в старом отцовском автомобиле, где пахнет бензином и кожей. Тэхен сидит на заднем сиденье и смотрит в окно на знакомые улицы. Папа болтает с ним о всякой ерунде: что редька теперь в два раза дороже, а у местного мясника лучшая говядина. Отец ведёт машину и иногда усмехается их разговорам. На рынке ходят долго, папа придирчиво выбирает помидоры, отец взвешивает яблоки и придирчиво оценивает качество, помогает носить сумки — ему хорошо. Ближе к вечеру они возвращаются домой. На кухне пахнет лавандой, папа заваривает чай с мятой, Тэхен помогает нарезать хлеб, отец делает бутерброды с маслом. Они ужинают на веранде, хотя уже прохладно, папа накидывает плед на плечи и смотрит, как он ест.

— Ты похудел, — замечает мягко, Тэхен ловит в этом вопросе заботу.

— Немного, — соглашается он. — Много работы.

Отец поднимает бровь, но ничего не говорит. Только протягивает ему ещё один кусок хлеба. После ужина садятся в гостиной, папа достаёт старый альбом с фотографиями, листают его вместе. Тэхен видит себя: в школьной форме, с выпавшим зубом на первой странице, рядом с папой, совсем крошечный. Он смеётся, когда видит своё лицо в торте на восьмилетие. Санхён рассказывает о том, как он в детстве облил отца краской, когда «помогал» красить забор, и отец потом ходил с красным пятном на футболке целый день, потому что не хотел её стирать — «ведь сын старался».

Отец сидит рядом, слушает, иногда вставляет свои комментарии. За вечер Тэхен замечает, что отец смотрит на него чаще обычного, но в его взгляде нет давления. Только вопрос: «Ты в порядке?»

Тэхен не отвечает, улыбается. Отец понимает: пока — да. Пока он здесь, ему хорошо.

Солнце ярко светит в окно, омега выходит на кухню, и его встречает молчаливая суета: папа что-то печёт, отец читает новости, у плиты что-то шипит. Тэхен садится за стол, перед ним появляется тарелка с манной кашей с маслом, с вареньем — как в детстве.

— Ты ещё не вышел на связь с кем-нибудь? — осторожно спрашивает Санхён.

Тэхен качает головой.

— Почему спрашиваешь?

— Джигук какой-то звонил, — отец произносит это нейтрально, Тэхен чувствует холодок. — Ты был в душе. Я сказал, что ты занят.

— Спасибо, — думает вслух.

— И ещё один звонил, — добавляет отец, не поднимая глаз от газеты. — Чонгук, кажется, тоже сказал, что ты занят.

Тэхен сжимает ложку сильнее, в горле встаёт ком, но он молчит. Он не просит больше ничего говорить об этом, Санхён и отец прекрасно понимают его без слов.

После завтрака они выходят в сад. Родители возятся с клумбами, высаживают новые цветы, отец опрыскивает яблони от вредителей. Тэхен помогает: копает, поливает, поправляет ветки. Грязь под ногтями, земля на ладонях — это так помогает, настоящая терапия.

Отец подходит к нему, встаёт рядом.

— Ты можешь остаться, — говорит отец спустя минуту. — На сколько пожелаешь.

Тэхен кивает, ему не нужно говорить «спасибо». Санхён окликает их к обеду, стол накрыт: суп, компот. Тэхен ест с аппетитом, которого у него не было неделями. Потом вместе смотрят фильм, Санхён засыпает на плече у отца, тот аккуратно укрывает её пледом. Тэхен смотрит на них и впервые за долгое время чувствует умиротворение.

Здесь нет масок. Здесь нет «омега», «альфа», «должен», «надо».

Здесь просто семья, и этого достаточно.

Вечером он выходит в сад и смотрит на небо: звёзд почти не видно, тёплый свет из окон дома на кухне и силуэты родителей, что кружат по комнате, собирая чашки. Он думает о завтра. О том, что придётся возвращаться. О тайне, которая висит над ним дамокловым мечом.

О Чонгуке, который, наверное, не спал совсем, думая о нём.

Но прямо здесь и сейчас он позволяет себе просто быть ребёнком, который приехал домой и нашёл в этом успокоение.

Тэхен проснулся от прикосновения к плечу, открыл глаза и увидел папу. Тот стоит над ним в переднике, улыбается и уже полностью готов к дню.

— Вставай, соня, — голос Санхёна мягкий, ладони, ласкающие волосы сына, нежные и тёплые. — Сегодня будем печь твой любимый яблочный пирог. Идём, поможешь мне.

Тэхен потянулся, чувствуя, как каждое утро в этом доме возвращает ему часть сил. За окном солнце поднимается над садом, в комнату льётся мягкий золотой свет. Тэхен накинул пижамную куртку и, небрежно взъерошив волосы, отправился на кухню. На кухне пахнет ванилью и яблоками, Санхён уже поставил на стол миски, муку, масло, сахар. Тэхен подошёл к столу и встал рядом, засучивая рукава.

— Я буду тесто месить? — спросил он, ощущая вдруг детскую радость, которую давно не чувствовал.

— Конечно, — Санхён пододвинул к нему миску. — Руками, как я тебя учил. Чувствуй тесто, оно должно быть живым.

Тэхен опустил руки в муку, та облаком поднялась в воздух. Он засмеялся негромко, когда мука осела у него на щеке. Санхён улыбнулся и подвинул яблоки для начинки.

— Нарезай кубиками, — подсказал тихо, подмигивая.

Тэхен месит тесто, иногда отвлекаясь, чтобы помочь переложить нарезанные яблоки в миску. Санхён напевает что-то под нос, омега поймал себя на том, что сам тихо напевает ту же мелодию.

— Ты всегда напеваешь эту песню, когда готовишь, — заметил Тэхен.

— Потому что её напевали мне в детстве, — улыбнулся Санхён, — теперь ты напеваешь, мне нравится, что это продолжается.

Сердце кольнуло тёплой, сжимающейся тоской. Тэхен опустил голову, снова сосредотачиваясь на тесте. Мука прилипла к пальцам, покрыла его запястья, осыпалась на пижамную куртку.

— Хорошее тесто, — похвалил Санхён, заглядывая в миску. — Ты помнишь, я учил тебя не пересушивать?

— Помню, — отозвался Тэхен. — Ты говорил, что мука должна чувствовать любовь.

Санхён рассмеялся заливисто, счастливо, от этого смеха Тэхен улыбнулся шире.

— Давай раскатывать, — сказал Санхён. Тэхен раскатывает тесто на доске, папа смазывает яблочную начинку маслом и посыпает сахаром. На столе царит творческий беспорядок: мука повсюду, яблочные огрызки на отдельной тарелке, на полу уже образовались белые следы от подошв их домашних тапочек.

Тэхен совершенно не заметил, как перепачкал мукой щёку и волосы. В какой-то момент подул на чёлку, и белое облако снова взметнулось в воздух.

— Ты как привидение, — усмехнулся Санхён, вытирая руки о полотенце. — Иди открой, пожалуйста, дверь, я слышал звонок.

— Сейчас, — отозвался Тэхен, не сразу услышав, что попросили именно его. Он вытер руки о ту же пижамную куртку, оставляя на ней мучные разводы, и побрёл в прихожую.

В голове крутится рецепт: сколько сахара, сколько яблок, двести градусов на духовку... Он даже не смотрит в глазок. Дверь открылась, впуская утреннюю прохладу и запах улицы. Тэхен поднял глаза и замер.

Перед ним стоит Чонгук.

Выглядел так, будто не спал несколько суток. Тёмные круги под глазами, волосы в беспорядке, на щеках небритость, одет просто: футболка, потёртая куртка, джинсы. В руках держит букет полевых ромашек с васильками, перевязанные бечёвкой. Он смотрит на Тэхена широко открытыми глазами, ловя каждое движение.

Тэхен стоит напротив в клетчатой пижаме, с мукой на щеке, на волосах, на груди. Руки были всё ещё в белых разводах, одна рука сжимает клочок теста, будто он забыл его отпустить.

— Ты... — начал Тэхен, но голос сел.

— Я знаю, — быстро сказал Чонгук, словно боялся, что его прервут и он не сможет договорить. — Я знаю, что не должен был приезжать. Знаю, что просил время, но я не мог. Просто не мог сидеть и ждать, сходил с ума, Тэхен. Каждую ночь я просыпался и думал, что ты не вернёшься. Что я потерял тебя навсегда.

Он шагнул вперёд, Тэхен инстинктивно сделал шаг назад, натыкаясь спиной на стену прихожей. Чонгук остановился, не наступая, встал на пороге, не переступая через него, будто просил разрешения войти.

— Я не требую прощения, — тихо продолжил Чонгук, — знаю, что мне нужно его заслужить. Приехал не для того, чтобы забрать тебя обратно. Я приехал, чтобы сказать, что буду ждать. День, неделю, месяц, сколько угодно. Я не позволю тебе исчезнуть из моей жизни, даже если ты решишь больше никогда меня не видеть. Ты не должен быть один, Тэхен.

В прихожей повисла тишина. Только из кухни доносится запах яблок и ванили, да слышно, как Санхён тихо напевает, не подозревая, кто стоит на пороге.

Тэхен смотрит на его руки, сжимающие букет так, что побелели костяшки. На его глаза, его лицо, осунувшееся за эти три дня, будто он действительно не спал и не ел.

Он хотел сказать что-то злое.

Выгнать его. Захлопнуть дверь.

Запереться в комнате и больше никогда не открывать этому человеку. Но слова застревали в горле, потому что внутри, глубоко, Тэхен слышит своё сердце: оно бьётся быстрее, оно скучало, хотело.

— Ты в муке, — вдруг выдавил Чонгук.

Тэхен моргнул. Секунду он смотрел на него непонимающе, потом почти против воли уголок его губ дрогнул.

— Ничего, — Чонгук смотрит так, будто он самое красивое создание на свете, даже в муке, в старых пижамных штанах и с заспанным лицом.

— Тэхен, — вдруг появился папа, выскакивая из коридора и всматриваясь в гостя. — Доброго утра, молодой человек. Должно быть, вы друг Тэхена?

Чонгук продолжает смотреть на омегу, выжидая несколько минут, затем направляет взор на Санхёна и берёт его руку, чтобы поцеловать.

— Поистине доброе, — нежно и этично оставляет поцелуй на чужой руке, не долго задерживаясь, и ухмыляется, — я парень Тэхена, Чон Чонгук, рад знакомству, папа.

Чонгук переступил порог их дома за руку с папой, который с яркой улыбкой начал звать отца. Тэхен так и остался стоять ошеломлённый прямо у порога.