ТРЕНД

Дневной сон, и без того хрупкий, не выдержал монотонных ударов телефонного звонка, покрылся густой паутинкой трещин, задрожал и разлетелся на осколки. Луч света, пробившийся в щель между задернутыми шторами, как вероломный пособник подлого звонка, уперся в переносицу писателя Николая Щербинина, устроившегося на кушетке в своем кабинете. Кабинет был небольшим, квадратным и вмещал только массивный письменный стол со стулом, стеллажи с книгами, кушетку и чайный столик с кофеваркой и немытыми чашками.

Увернувшись от бившего в глаза света, Николай, щурясь, вгляделся в часы на стене. Стрелки показывали половину второго, а это значило, что ежедневный ритуал был сокращен как минимум на тридцать минут. Щербинин поморщился. Урезание дневного сна оборачивалось головными болями, отвратительным настроением, двумя дополнительными чашками кофе и, как следствие, изжогой.

Николай уже лет пять сознательно не относил себя к молодым писателям. Он гордился сединой на висках и в бороде, тщательно причесывал поредевшие на макушке волосы, взял за правило проходить каждый день не меньше трех километров и раз в год показывался онкологу, хотя подозрений на рак у него никогда не было. Шесть романов, пять сборников рассказов и новелл, три пьесы, весьма популярные, кстати, в городских театрах, девять литературных статей в журналах и даже один киносценарий – тот репертуар, который сделал Николая Щербинина узнаваемым среди поклонников мистики и старого доброго ужаса. На страницах нового – седьмого по счету – романа ещё не высохла типографская краска, а тираж был наполовину раскуплен.

Успех говорил в пользу того, что менять установленный распорядок ни в коем случае нельзя, в особенности сокращать дневной сон, ведь тогда вся вторая половина дня пойдет насмарку.

Николай протер глаза и взял со стола телефон. «Аг. Алекс. Рудов», - сообщал экран.

– Привет, Лёха, – сказал Щербинин, включив громкую связь. – Ты ведь мой агент, ты лучше всех знаешь, что…

– Да, Коль, я знаю, что у тебя дневной сон, извини, – прервал его Рудов. – Ситуация экстренная. Как только узнал, сразу позвонил.

– Боже мой, что там такое?

– Твой роман изымают из продажи.

Николай сел на кушетке и потер затекшую шею.

– Не понял. Как изымают?

– Очень просто. Снимают с полок в книжных магазинах и убирают на склады. Я сам не поверил, пока не зашел в магазин и не увидел.

– Бред какой-то. Зачем им это делать? – Щербинин снял с кофеварки колбу и наполнил чашку, наименее грязную из всех.

– Этого я пока не выяснил, – ответил Алексей. – Но мне подсказали, к кому обратиться, и прямо сейчас я собираюсь с ним встретиться.

– Слушай, его же нормально начали раскупать. В чем проблема-то?

Николай отдернул шторы и сощурился от яркого света. За окном открывался вид на городской парк, где под густой зеленью тополей не спеша прогуливались мамочки с колясками и пожилые парочки. У фонтана подростки выделывали кренделя на скейт-бордах.

– Не знаю, но скоро буду знать. Короче, Коля, встретимся через час в нашей кофейне. Думаю, уже будет информация.

– Добро.

Николай убрал телефон и покосился на корешки книг на полке. Ярко-синяя обложка нового романа выгодно выделялась из прочих. Что с ним могло быть не так? Завершающая часть трехтомной эпопеи, в которой раскрываются все тайны первых двух томов. Читатель ждал эту книгу.

– Бред, – повторил Щербинин и снял с крючка шляпу.

По пути в кофейню писатель заглянул в книжный магазин. Между стеллажей, упиваясь обилием бумажного наркотика, бродили впавшие в транс книголюбы. В углу у окна скучала прыщавая девушка-консультант.

Придав себе небрежный и слегка безразличный вид, он обратился к ней:

– Девушка, поможете?

Та просияла, резво покинула свой угол и подбежала к Николаю.

– Я вас слушаю.

– Не подскажете, где можно взять новый роман, эээ… Николая Щербинина?

Девушка вздрогнула, потупила взгляд и залилась краской.

– Его нет в продаже, – коротко ответила она.

«Не узнала, – подумал Щербинин. – Уже хорошо».

– Как это? – со слегка наигранным возмущением в голосе спросил он. – Роман ведь только вышел! Мы все его так ждали!

– Нет, он был, мы продавали его, – девушка покраснела так сильно, что прыщей не стало видно. – Но вчера мы книгу убрали. Больше не продаем.

– Почему? Неужели мне идти в другой книжный, чтобы купить? Я хотел купить у вас!

Девушка завертела головой, будто в поисках поддержки, но других консультантов не было видно.

– Боюсь, в другом магазине вы его тоже не купите, – она перешла на полушепот. – Роман везде сняли. Я… не знаю, почему. Нам не объяснили.

Последние слова она произнесла едва слышно, и Николай понял, что девушка врет. Им прекрасно все объяснили, но причина настолько деликатна, что сообщать её стыдно или страшно.

– Дааа? – протянул Щербинин. – Что ж, ладно.

Окинув рассеянным взглядом магазин, он развернулся на каблуках и вышел.

Спрятав глаза от назойливого солнца полями шляпы, писатель снял пиджак, оставшись в легкой бежевой рубашке с коротким рукавом, и присел на лавочку у входа в парк. Нахмурившись, он пытался припомнить самые провокационные места своего романа, которые цензура могла счесть недопустимыми. Эротических сцен было всего две, да и те его жена называла псевдоэротическими, так мало в них было секса и так много намеков на него. Кровь, жестокость и кошмарные существа были неотъемлемой частью всех его книг. Благодаря им, собственно, читатель полюбил короткие рассказы, а после – и романы Николая, в особенности серию про тварей, вторгавшихся из потустороннего мира через тела людей, завершенную тем самым злополучным романом. Писатель увидел парня в синей жилетке с надписью «ЛДПР», раздававшего листовки людям в парке. Политику Щербинин вообще в своих книгах не трогал. Не интересовало его то, как одни чиновники обманывают население и других чиновников, чтобы урвать побольше власти или денег. Всю жизнь его интересовала только литература.

Щербинин прищелкнул языком и хлопнул себя по коленке.

Ну, конечно.

Редактор ведь говорил ему об этом, но он не послушал. Не стоило убивать одну из главных героинь в самом конце книги. Читатель к ней привязался, а он, автор, лишил фанатов хэппи-энда. Что поделать, таково негласное правило книг ужасов: кто-то из основных персонажей должен умереть. А лучше сразу несколько, причем самой ужасной смертью. Вероятно, дело в этом.

Николай достал телефон и набрал номер редактора.

– Вячеслав Всеволодович, здравствуйте, это Щербинин.

– Приветствую вас, друг мой, – едва слышно картавя, ответил редактор, перешагнувший седьмой десяток лет, но сохранивший потрясающую работоспособность.

– Вы уже слышали?

– Слышал о чем, позвольте поинтересоваться?

– О романе моём. «Властители душ». Вы его правили, помните?

– Как же, прекрасно помню. Превосходная книжица. Ваше мастерство растет. Скоро мне нечем будет вам помочь.

– Спасибо, – смутился Щербинин. – Но как раз об этом я и хотел с вами поговорить. Вы не припомните эпизодов, которые могли бы… как это сказать… насторожить цензуру и послужить причиной отказа от публикации?

– Что вы имеете в виду? Его ведь напечатали.

– В том-то и дело, что сейчас его снимают с продажи. Везде, во всех магазинах. Я пытаюсь понять, почему.

– Весьма странно, Николай, весьма странно. Мне он показался в высшей степени корректным и строго следующим в канве вашего стиля.

– А как же тот момент со смертью героини?

– Ну, это, знаете ли, сугубо субъективное мнение. Уверен, что многие приняли это как должное. А недовольные произведением всегда найдутся.

– Вот я и думаю… – пробормотал Щербинин и взглянул на часы. – Ох, Вячеслав Всеволодович, мне пора. Спасибо, что успокоили! Побегу выяснять, что к чему. Всего доброго!

Кофейня встретила Николая приятным коктейлем ароматов свежеиспеченных венских вафель и кофе. Прохлада помещения была как нельзя кстати после июльской духоты, переживаний и интенсивной ходьбы от парка. Привычная атмосфера и легкий полумрак успокоили нервы и вернули писателю самообладание. «Всё объяснимо и просто, – подумал он. – Сейчас всё встанет на свои места».

Алексей Рудов, грузный темноволосый мужчина за сорок, старый друг и по совместительству агент писателя, уже ждал Щербинина за дальним столиком, в самом углу кофейни, где они по давно сложившейся традиции обсуждали идеи будущих произведений и процесс работы над текущими. Рудов следил за стилем: носил модную хипстерскую бороду, зачесывал волосы назад, обильно смазывая их гелем, и сегодня был одет в ярко-красную футболку-поло и желтые штаны, которые, казалось, вот-вот разойдутся по швам на его необъятных бедрах.

Как только Николай присел, бариста поставил перед друзьями две чашки кофе и слегка поклонился писателю.

– Николай Иванович, вы отчаянный человек, – сказал он учтиво. – Я восхищен. Позвольте сегодня кофе за мой счет.

– Благодарю вас, Егор, – пробормотал Щербинин, неуклюже кланяясь в ответ, – но я не понимаю, о чем вы говорите.

– Вот! – сказал Егор. – Вы ещё и скромный. За это я вас ещё больше уважаю.

– Егор, – вмешался Рудов, – ты иди, я сейчас Николаю Иванычу всё объясню.

– Лёша, – зашипел Щербинин, как только бариста удалился, – что, чёрт возьми, происходит? Я задолбался думать, голову себе сломал! Где я прокололся? Одни, вон, восхищаются, другие книги с полок убирают. Даже старый волк Всеволодыч ничего не поймет. Чертовщина какая-то!

Рудов окинул взглядом кофейню, проверяя, не подслушивают ли, наклонился к Щербинину через стол и сказал:

– Вспомни, пожалуйста, Коля, что ты запостил позавчера в инстаграме.

Николай нахмурился и скрестил руки на груди. Он не любил Инстаграм. Жена и агент уверяли его, что ему нужно вести страничку, чтобы подогревать интерес фанатов, но создание каждого поста было для него мучением. Он бы скорее согласился наполовину урезать одну из своих пьес, чем писать эти бестолковые кусочки информации со взятыми из интернета картинками или своими сессионными фотографиями, сделать которые, кстати сказать, его тоже заставила жена. Щербинин в очередной раз подумал, как было бы здорово просто заниматься литературой и стяжать славу своим художественным мастерством, а не провокационными текстами в социальных сетях. Он готов был позволить отсечь себе левую руку, но не мог вспомнить, о чем был позавчерашний пост.

– И что же я там выложил? – наконец, сдался он.

– Видео. Ты выложил видеообращение к фанатам. Помнишь?

– Не очень, Лёх. Не томи.

– Ты сделал не так уж много видео, Коля. Вспоминай.

Щербинин развел руками. Он помнил каждую написанную за это время строчку, а о чем было видеообращение, вспомнить не мог.

– Ты сделал заявление, Коля, – вполголоса сказал Рудов, – о том, что ты не гей.

Щербинин хохотнул и закрыл рот ладонью.

– Точно! Так и что? Я ведь не гей.

– Это понятно. Но ты ведь помнишь, почему ты его сделал?

– Вот это точно помню, – Николай откинулся на спинку стула. – Я просто опроверг ту ересь, которую про меня стали писать в желтом интернете.

Алексей удовлетворенно кивнул и уставился на товарища полными экспрессии глазами.

– Погоди, – сказал Щербинин. – Ты хочешь сказать, что мои книги изымают из продажи из-за того, что я отказался от гейства?!

Рудов молчал.

– Гейства, – продолжал писатель, – отношения к которому не имею, но к которому меня приписали с легкой руки каких-то упырей из сми с сомнительной репутацией?

– Именно так, друг мой, – наконец, произнес Рудов. – Именно поэтому.

– Да это бред! – взревел Щербинин. Немногочисленные посетители кофейни обернулись в их сторону. Писатель влил в себя полчашки кофе. Внутри начинала закипать злоба на вездесущие соцсети и их приспешников.

– А ты думал, почему твой роман раскупали так, что издательство задумалось о дополнительном тираже? – спросил Рудов. – Ведь, став геем, ты попал в тренд, стал модным, настоящим человеком искусства, какими их видят… э… некоторые обыватели.

– Лёша, я никогда не становился геем!

– Конечно, нет. Но так написали в сети, а значит это правда. Не запостил – не было. Помнишь? А ты всех обломал. Только в тебя поверили, как ты развалил к хренам все их надежды на то, что ты нормальный.

Щербинин зажал виски руками и помассировал.

– Пойдем отсюда, мне надо на воздух.

Солнце слепило и резало глаза. Выйдя на улицу, писатель было рванул обратно в кофейню, но наткнулся на шедшего следом Рудова, дернулся наружу, заметался, махнул рукой и направился к тени автобусной остановки.

– Ты хоть понимаешь, – выпалил он, резко развернувшись к агенту, – что ситуация бредовая до безумия?

Рудов кивнул.

– Мои книги раскупали из-за того, что обо мне написали ложь и клевету, но перестали покупать вообще, когда я сказал правду. Где здесь логика и здравый смысл, Лёша?

– Их нет, Коль. Я тебе больше скажу: приказ по изъятию книги и порицанию тебя как литератора идет из краевого минкульта.

– Порицанию? Что я сделал как литератор, чтобы меня порицать? Даже Всеволодыч говорит, что я пишу лучше, чем раньше.

– Всеволодовичу мы все доверяем как редактору, – похлопал Щербинина по плечу Рудов. – Но здесь совсем другое. Конъюнктура, тренд, взгляды общества…

– Это литература должна формировать взгляды общества! – вспылил писатель и затряс перед лицом агента указательным пальцем. – Взгляды общества не могут формировать литературу!

– Прости, конечно, Коля, но ты безнадежно отстал от реальности. Ты живешь где-то в восьмидесятых или даже семидесятых. Сейчас всё иначе. Пойми, – Рудов заглянул в глаза другу, – я на твоей стороне. И мне очень неприятна эта ситуация. Но, Коля, я ничего не могу сделать. Ты выпал из того, что называется трендом и что в наше время определяет степень успешности любого деятеля искусства.

Щербинин понимающе кивнул и, сняв шляпу, платком отер пот со лба.

– Я понимаю, Лёш, – сказал он тихо. – Всё это весьма печально. Я пойду.

Он хлопнул Рудова по плечу и вскочил в подошедший троллейбус.

Первым порывом Щербинина было поехать в министерство культуры и устроить скандал. Министр Ольга Леонидовна Василенко давно вставляла ему палки в колеса и вообще недолюбливала. Это она была против постановки его последней пьесы, триллера «Страх здесь больше не живет». Николая заставили переписать добрую треть сцен, а идеальную во всех отношениях концовку и вовсе убрали, заменив бледным диалогом в исполнении минкультовского прихвостня Трясогузова, бездарного писаки и амбициозного критика.

Вместо этого писатель направился в редакцию издательства.

В редакции творились шум и беготня. Сотрудники сновали туда-сюда, передавая друг другу бумаги, наскоро сшитые рукописи, зазывая соседей по кабинетам на чай. Появление в коридоре Николая Щербинина вызвало неожиданную для них самих реакцию. Все как-то сразу притихли и разошлись по рабочим местам. Хмурясь и сжимая в руке уже изрядно смятый пиджак, писатель направился к кабинету главреда. Молодая сотрудница выскочила в коридор, наткнулась на Щербинина, визгливо ойкнула и скрылась за своей дверью. Шум прекратился, и только было слышно, как где-то скрипит матричный принтер.

Николай постучал и, не дожидаясь приглашения, вошел.

Главный редактор Федор Степанович Еремеев, тощий лысый очкарик с глубокими морщинами вокруг глаз и впалыми щеками бросил на наглого посетителя гневный взгляд, но, увидав, кто перед ним, смягчился и растекся в улыбке.

– Николай Ива-анович, – заискивающе протянул он, разводя руками в знак приветствия, – что привело столь великого писателя в мой скромный офис?

– Вы прекрасно знаете, что привело, Федор Степа-анович, – подражая его тону, сказал Щербинин. – Хорош комедию ломать Федя! Ну-ка, объясни мне, что за фигня происходит?

Еремеев судорожно сглотнул и поник.

– Я ни при чем, Коль, чесслово. Вот те крест!

– Ты неверующий, Федя, – махнул на него рукой писатель, присаживаясь на стул перед столом главреда. – Просто объясни мне, как так получилось, что ты прогнулся под минкульт?

– Так ведь им меня закрыть – раз плюнуть! – начал оправдываться Еремеев. – Василенко мне сама позвонила, лично…

– Вот! – прервал его Щербинин. – Это-то мне и интересно! Что она сказала?

– Ну… – главред стал чертить в блокноте бессмысленные знаки, – она вообще говорила, в целом…

– В целом что?! – рявкнул писатель. – Хватит мне зубы заговаривать! Говори по сути! Вот помяни моё слово, Федя, следующую рукопись отдам в «Бизнес-пресс». Они давно меня просят, хотят серию триллеров запустить, да я по старой памяти тебе всё присылаю. Из уважения, так сказать.

– Да ладно, ладно, – замахал руками Еремеев, – чего ты горячишься? Василенко позвонила, сказала, что твое творчество более не отвечает современным реалиям и трендам в литературе, что твой стиль косный и всем уже надоел, а жестокость в романах вообще не поддается никакому пониманию…

– Это будто бы я единственный, кто пишет ужастики?

– Ну, нет, конечно, Коль, не единственный. Но ты же понимаешь, в чем всё дело.

– Да, объяснили уже… – Щербинин тяжело вздохнул. – Чего она ко мне-то прицепилась? Ей что, настоящих геев мало?

Главред снял очки и протер линзы носовым платком.

– Здесь-то как раз всё понятно, Коля. Она ведь сама из «этих»…

Щербинина будто окатили ледяной водой.

– Из каких из «этих»? – осторожно спросил он.

– Ну, девочек она любит… больше, чем мальчиков. Ходит такой слушок.

Писатель вскочил и сдернул с головы шляпу. Сделал круг по кабинету. Надел шляпу. Сел на стул.

– То есть, ты хочешь сказать, что министр культуры края – лесбиянка?

Еремеев молчал, разглядывая очки.

– Вот мразь! – воскликнул Щербинин и хохотнул. – Вот в чем всё дело! Значит, она решила, что я предал их братию… или сестрию, как там у них… и за это она меня… вроде как отлучила от литературы?! Да какое она право… Это же безумие, Федя! Как ты согласился в этом участвовать?

Еремеев потупил взгляд.

– Закроет она меня, Коль, ей богу закроет. А мы ведь только-только на федеральный уровень стали выходить. Благодаря тебе, кстати, тоже.

– Так, всё, – Щербинин вскочил. – Еду в министерство разбираться со всем этим делом. Ты ни при чем, Федя, тебя заставили. Но книгу на прилавки мы вернем!

– Тебя, – сказал главред, но Николай уже хлопнул дверью, – к ней не пустят.

Писатель выбежал из кабинета, пронесся по коридору, не обращая внимания на выглядывающих из-за своих дверей сотрудников, и, с трудом борясь с поднимающейся внутри злобой, выскочил на улицу.

– Эта старая лесбиянка, заполучив меня в свои ряды, возликовала и продвинула мою книгу на всех уровнях! – кричал Николай в трубку телефона. – А мой публичный отказ от этого, с позволения сказать, «почетного» звания, она восприняла как личное оскорбление, видите ли! Понимаешь, в чем суть, Лёха? Ты понимаешь, кто руководит русской литературой и решает, каким авторам в ней быть, а каким нет? Я не удивлюсь, если её любимчик Трясогузов тоже из их числа!

Рудов что-то отвечал, но Щербинин не слушал, продолжая кричать, не глядя на оборачивающихся прохожих:

– Она решила устроить публичную казнь из разряда «кто не с нами, тот против нас»! А тут я подвернулся, такой не в тренде весь! Конечно, с мужиками не шпилюсь, чего со мной разговаривать! А читать мою писанину так и вовсе противно! – Щербинин тяжело дышал, взмокшие волосы га голове растрепались. Он шумно выдохнул и продолжил уже спокойнее. – Да, Лёша, я был в министерстве. Нет, меня к ней не пустили. Сказали, занята, потом сказали, уехала к губернатору, наврали, короче. Не знаю, что буду делать, достали меня все. Давай, пока.

Писатель убрал телефон в карман и вернулся в реальность.

Две старушки, сидевшие на скамейке у входа в сквер, настороженно смотрели на Щербинина, прижимая к себе сумочки.

– Совсем обесстыдел народ, – проскрипела одна, не отрывая взгляда от Николая.

– Страха перед богом не ведают, – подтвердила вторая.

Писатель открыл рот, чтобы что-нибудь ответить, но, передумав, махнул рукой и зашагал прочь.

На глаза Николаю попалась вывеска спорт-бара, куда он в былые времена захаживал сделать ставку на матч и пропустить стаканчик-другой виски с тремя огромными кубиками льда. Тогда он считал это привычкой, достойной настоящего писателя, этакой фишкой, делающей его особенным, несмотря на толпу мужиков, занимавшихся в баре тем же самым.

«Сейчас самое время возобновить практику», – подумал Щербинин и, не впуская в свою голову более никаких мыслей, нырнул в полумрак спорт-бара.

Обстановка несколько изменилась, однако в целом интерьер сохранился. Почти от самого входа вдоль правой стены тянулась барная стойка с пустовавшими пока ещё высокими стульями, затянутыми черной кожей. Гладкая, тщательно отполированная стойка отражала своей поверхностью софиты, так что казалось, будто лампы вмонтированы в неё.

Бармен, парень лет двадцати с высоким лбом и ярко-рыжими волосами, неспешно протиравший бокалы, с безразличием взглянул на раннего посетителя. Писатель понял, что раньше не видел здесь этого молодого человека.

– Виски, – попросил он, присаживаясь на ближайший к бармену стул. – И три больших кубика льда, пожалуйста.

Бармен прекратил протирать бокал, вгляделся в лицо Щербинина, нахмурился и потянулся за бутылкой.

Напиток приятно обжег глотку, в животе стало тепло. Николай с легким сопротивлением признался самому себе, что скучал по этим ощущениям. Он проглотил остаток виски залпом и поставил стакан перед барменом. Тот молча кивнул и повторил заказ. В голове Николая появился легкий шум, напряжение стало понемногу отпускать.

Входная дверь отворилась, и в бар вошли несколько мужчин. Негромко переговариваясь, они расселись в зале. Один из них подошел к стойке и стал обсуждать с барменом заказ.

Когда мужчина отошел, бармен стал напротив писателя и внимательно посмотрел в его лицо.

– А я вас знаю, – сказал он с вызовом.

Щербинин почуял неладное.

– Вы тот писатель, – продолжал парень. – Щербаков.

– Что вы говорите, – нахмурился Николай. – Прямо-таки Щербаков?

– Ну, или как-то так, – было видно, что ошибка нисколько не смутила его. – Как же вы так-то, а?

Писатель оторопел от изумления. Внутри опять проснулся гнев.

– Как же я так-то что?

– Ну… – замялся парень, – всё вот это, про что везде пишут. Ваша фотка во всех соцсетях.

– То есть, вы не знаете, в чём дело, увидели фотографию, уловили, что где-то имеется сенсация со знаком минус, и теперь решили меня пристыдить? – Щербинин сжал стакан до боли в суставах. – Думали, я тут в реверансах перед вами раскланяюсь и извинения начну просить?

Бармен стушевался, схватил бокал, начал тереть.

– А какие мои книги вы читали, позвольте узнать?

– Я… – парень попытался найти взглядом какую-нибудь работу для себя подальше от того места, где сидел писатель, но ничего не увидел и обреченно вздохнул. – Я книги не читал ваши. Я вообще читать не люблю. Я музыку люблю.

– Так вот, молодой человек, – сквозь зубы прорычал Николай, – слушайте на здоровье музыку, а свой длинный, заточенный под соцсети и всякие инстаграмы нос в мою чистую литературу не суйте! Чтобы я вас даже рядом с книжным магазином не видел! Книги не для такого быдла, как вы! Сдачи не надо!

Он бросил на стойку смятую купюру и, опрокинув стул, бросился к двери. Взявшись за ручку, остановился и повернувшись к бармену, погрозил пальцем.

– На пушечный выстрел! – крикнул он и вытолкнул себя наружу.

Щербинин шел по улицам, не отдавая себе отчета в том, куда направляется. Рой мучительных мыслей носился в голове, больно жаля и не давая покоя. Казалось, что все прохожие враждебно смотрят на него и каждый, дай ему волю, будет останавливать писателя и обвинять его в грехах, мыслимых и не мыслимых. Вот полицейский патруль на углу, парень и девушка, оба смотрят на него, держа руки на резиновых палках. А что, если Василенко подговорила губернатора, и тот дал команду полиции выслеживать писателя и задерживать за малейшую провинность? А он выпивший.

Николай свернул в переулок, не доходя до угла, где стоял патруль.

В конце переулка стояла карета скорой помощи. Когда писатель поравнялся с ней, боковая дверца уползла в сторону, из автомобиля вышел врач в голубом медицинском костюме и грозно глянул на Щербинина. Тот шарахнулся в сторону. Может быть, и медики с минкультом заодно? Может, они хотят упрятать его в психушку, чтобы не мешал двигать нужные тренды в литературе?

Писатель ускорил шаг. Он нырял из переулка в переулок, стараясь двигаться как можно беспорядочнее, чтобы сбить с толку возможных преследователей. Через пятнадцать минут ходьбы в боку закололо, а улица вывела его к берегу реки.

Тяжело дыша, Николай Щербинин опустился на лавочку, бросив рядом шляпу и мятый пиджак.

Перед ним лежала широкая полоса набережной, одетой в фигурную тротуарную плитку, за ней шел узкий песчаный пляж, и неспешно несла свои воды река. В едва тронутой волнами глади отражалось высокое голубое небо, жидкие облачка и пролетавшие над водой чайки. Солнце клонилось к горизонту, подкрашивая западный край неба в оттенки рыжего.

Мимо пронеслись велосипедисты, трезвоня зазевавшимся пешеходам. Пробежали дети, запуская в воздух разноцветные пенопластовые самолеты. Прошли две девушки, очень нескромно обнимавшие друг друга за талии.

«И тут они, – подумал Щербинин, провожая девушек взглядом. – Но ведь я их не трогаю. Не мешаю им гулять, лапать друг друга, целоваться на людях. Мне всё равно, где и как они занимаются сексом, куда они при этом лазят и что там трогают. Я спокоен, когда они проходят мимо. Почему же они считают, что могут запретить мне писать только из-за того, что я не разделяю их взглядов? Что это: искаженное понятие о нормальности или новый виток эволюции, при котором таким, как я, не выжить?»

До самого заката он сидел на своей лавочке, дыша остывающим вечерним воздухом, и размышлял. Отныне два пути открывались перед ним: кануть в Лету как писателю или соврать всем, что он всё-таки гей, и продолжать творить. Глядя на скрывающийся за горизонтом огненно-красный солнечный диск, писатель Николай Щербинин сильно сомневался в правильности сделанного выбора.

Очень сильно.

27 апреля 2020 г.