ТОЛСТАЯ БЕРТА

Старик опять не пришел. Жаба чувствовала, что его не будет – в воздухе было разлито отсутствие – но все-таки сложила пухлые лапки под головой, полуприкрыла золотые глаза и ждала. Она привыкла ждать его здесь, на березовом мостике – два бревнышка перекинуты через лесной ручей. Привыкла за много, много весен и лет. Зимы и осени были не в счет – тогда жаба спала, застывшая, оцепенелая, где-нибудь на краю болота, в куче листьев и хвороста. И старик, должно быть, тоже спал где-нибудь под сугробом, в человеческой тесной куче, как спят зимой змеи. Ведь каждую осень с приходом холодов засыпал весь мир, который знала жаба – значит, и старик тоже. 

По весне, когда дыхание тепла проникало под кучу листьев, и в бок начинали колоть проклюнувшиеся юные травинки – жаба выползала на свет и двигалась к ручью. По дороге какой-нибудь жабий ловкач непременно вскакивал ей на спину, сжимал бока крепкими лапками – не оторвешь, не сбросишь. Ползти с таким грузом становилось труднее, но жаба была не против – там, в ручье, ей нужно было успеть наплодить побольше икринок. Из икринок выйдут верткие головастики, в ручье станет тесно, потом головастики станут жабятами, отбросят хвосты, отрастят лапки, разбредутся по лесу, болоту, другим ручьям, наплодят по весне собственных икринок. И когда в одну из весен жаба не проснется под кучей листьев – она все-таки снова выйдет на свет из икринки. Ей понадобится время, чтобы снова пройти путем головастика и жабенка, отрастить за год-другой круглый животик и пухлые лапки – а старик будет грустить у березового мостика, думать, куда же она пропала, не съел ли ее уж, не поймал ли за лапку еж, не настигла ли норка. Что ж, в этом мире всегда приходится ждать. Но она – Мать жаб, ей нужно возвращаться. И однажды весенним утром она снова встретит старика на мостике. И скажет ему: «Ква!» 

Так бывало уже не раз. 

- Толстая Берта! – радовался старик. – А я все думаю – куда ты опять пропала? Переживал, грешным делом – может, в этот раз и вовсе не вернешься. 

- Ква, - говорила Толстая Берта, смотрела на старика золотыми ночными глазами. 

Они усаживались друг напротив друга, жаба и старик – он на берегу ручья, на зеленой траве, она на мостике – смотрели друг на друга и молчали. 

«Долгая была зима, Берта». 

«Ква». 

«Долгая. Ну да на северных морях она еще длиннее». 

Жаба не знала, что такое море. Зато она знала ручей, и болото, и влажный весенний лес. И ей нравилось слушать голос старика. 

«Бывало, стоишь на мостике в шторм – весь обледенеешь. Мостики-то тогда открытые были… Не щадили нас, моряков. Мы сами себя не щадили». 

«Ква». 

Белые облака плыли над лесом, отражались в водах ручья, бурых, как жабья спинка. 

«А в южных-то морях, думаешь, легче? Тепло там, тепло – да как задует бора, как понесет незнамо куда – так и тянется рука-то к сундучку, хоть чистую рубаху перед смертью переменить, к родителям в белом отправиться, как подобает… В штиль зато хорошо – море, оно отходчиво. Плещется синее, золотое, чайки кричат, дельфины играют. А на севере – там белухи. Большие такие – то ли дельфины, то ли киты. Всплывают из-под воды, как облака на небе, фыркают, глазом косят». 

Жаба слушала старика, полузакрыв золотые глаза. Дремала. Луч солнца, пробившись сквозь июньскую листву берез, ласкал ей бугристую спинку. 

«Хорошую жизнь я прожил, Берта. Хорошую. Ходил по морям, всякое повидал. А все-таки вернулся в родные леса да болота. Надо же было кому-то вернуться. Хотя б одному…» 

Старик доставал из мешка за плечами что-то похожее на золотое крыло – только пахло оно не птицей, а деревом. Пристраивал на колени, перебирал золотистые перья пальцами. Все же это, наверное, было птичье крыло – потому что под пальцами старика оно начинало петь. 

«Слушай, Берта: это кантеле выдолбил Матти. Самый старший из нас. Иво натягивал струны – он ведь учиться хотел на инженера, любил по металлу работать. Миша пел – голос у него был хороший, звонкий, как ручей по весне. Спрашиваешь – мол, а я что? А я мальцом был совсем, только проказничать и умел. Видишь, на брюшке царапины? Это я имя свое нацарапать пытался – ЮРИ… Буквы-то корявые какие. И видишь, как вышло, Берта: играю теперь я один». 

Деревянная птица пела, журчала, словно ручей, плакала рассветной росой, и по влажной жабьей коже пробегали ласковые волны. 

«Где мои братья, Берта? Где Иво, где Миша, где Матти? Один, говорят, в болотах под Ленинградом. Другой – под Курском, я там не бывал никогда. Третий – тоже в болотах, в Полесье. Жена моя оттуда. У нее всю родню расстреляли в местечке. И могил не осталось. Ни от них, ни от братьев моих. Где их искать? Почему только я остался?» 

Плакал беззвучно старик, деревянная птица пела, и жаба видела, как за спиной у старика встают трое белых людей. Один обнимал его за плечи, другой ерошил ласково волосы. Третий, присев рядом в траву, слушал песню деревянной птицы, склонял голову набок, будто и сам был птицей лесной. Жабе нравились эти люди. Только почему их не видел старик? 

«Видишь – один я вернулся…» 

Когда он уходил, тяжело ступая по траве и мхам – жаба прыгала в ручей. Она не очень-то любила показываться на глаза – ни людям, ни зверям, ни птицам. 

Жаба знала, что старик вернется. Не завтра, так послезавтра. Не послезавтра, так еще через несколько дней – но непременно снова придет к березовому ручью, и они станут молча глядеть друг на друга, и станет петь деревянная птица. 

И вот сегодня старик не пришел. Как и вчера, и позавчера. Как много-много дней подряд. 

Солнце стояло уже высоко, лучи его, падая отвесно сквозь листву, скоро станут слишком горячи для нежной жабьей спинки. Пора было спускаться в ручей, в прохладную воду. 

Жаба шевельнулась – и в это время на берегу послышались шаги. 

Это был не старик – его походку жаба успела хорошо узнать за эти годы. Она нырнула в ручей и спряталась в куртинке водяной травы, выставив наружу только глаза, самый край бурой мордочки. Теперь ее не заметил бы даже острый птичий глаз, не говоря уже о человеческом. Зато сама жаба видела и слышала все. 

Из берез и сосен вышли двое – мужчина и женщина. Они держались за руки, а за спинами у них были такие же мешки, как у старика. Женщина показалась жабе смутно знакомой. От нее веяло одновременно счастьем и печалью. Чувства людей вообще бывают странно смешаны – к этому жаба тоже давно успела привыкнуть. 

Увидев березовый мостик, женщина радостно вскрикнула и сжала руку мужчины. 

- Вот он! Я же говорила, что найду! 

Она опустилась на зеленую траву у самого ручья – точь-в-точь как старик. Пригорюнилась, свесив над ручьем пряди светлых волос – будто береза в июне. 

Мужчина присел рядом с ней. 

- Вот сюда он приходил. Сидел здесь подолгу. Один. Особенно после того, как бабушка умерла. Правда, пару раз приводил нас с братом с собой – он любил нас водить по лесу… 

Теперь жаба вспомнила. Конечно, это был один из головастиков старика – тот называл их внуками. Жаба никогда не понимала, зачем люди так возятся со своими головастиками – проще ведь позволить им самим набраться опыта, научиться себя защищать и добывать еду. Впрочем, быть может, это потому, что головастиков у людей так мало? 

- Но мы глупые были тогда. Маленькие. Бегали, шумели, пытались ловить головастиков в ручье. Наверно, поэтому он нас больше сюда не водил. Он любил тишину. Особенно здесь. И все-таки я запомнила… 

Мужчина приобнял ее, погладил ласково по плечу. Обернулся к ручью – и жаба вдруг поняла, что он смотрит прямо на нее. Острый взгляд оказался у этого человека. Может быть, потому, что глаза его плавали в двух круглых прозрачных льдинках и оттого делались похожими на жабьи? 

Жаба тут же прикрыла свои золотые глаза, но было поздно. 

- Гляди, там жаба!

- Тсс, - прошептала женщина. – Не пугай ее. Наверно, это дедушкина лююли… 

- Кто? 

- Лююли. Лесной друг, приносящий счастье. Раньше у многих карел были такие друзья. Кто дружил с ежиком, кто с ужом, кто с оленем. Были даже такие, кто дружил с рысью. Лесного друга нельзя обижать, даже если у тебя совсем плохи дела. И лесные духи посылают тебе за это удачу. Сейчас мало кто про это помнит… Но вот у дедушки была его жаба. Ты знаешь, он всегда из леса столько грибов и ягод приносил… 

- Он же был лесовик, каких мало. 

- Да. Мне кажется, это все связано. Любовь к лесу, подарки леса, жаба-друг… Я ведь помню ее. Ее звали Толстая Берта. От нас она, правда, сразу в ручей ускакала. И правда – очень толстая, солидная. Мы с братом потом передавали ей привет. 

- Помнишь ее? Да ну, не может быть. Жабы столько не живут. Наверное, это другая. 

- Другие не живут, - женщина пожала плечами. – А дедушкина – живет. Я точно знаю. Дедушка ведь еще успел… в последний раз сходить сюда. В сентябре. Теплый сентябрь был, помнишь. И дедушка тогда сказал – видел Толстую Берту, еще не заснула. Повидались напоследок. Он бы не стал зря придумывать. Не в этом месте. 

Женщина задумчиво погладила мешок, который еще недавно висел у нее за спиной. 

- Знаешь, дедушка всегда играл здесь на кантеле… Он говорил: кантеле для леса создано. Лесным голосом поет. 

Она развязала мешок и достала из него – то самое крыло деревянной птицы. Жаба сразу его узнала. У нее раздулось от волнения горлышко – она с трудом удержалась, чтобы не квакнуть. 

Женщина пристроила золотистое крыло на колени, занесла руки над струнами… 

Крыло запело лесным птичьим голосом – немного другим, чем в руках старика, но все же знакомым. 

И тогда жаба поняла. Она ведь и сама раз в несколько лет не просыпалась под листьями, не приходила на зов старика. Ей нужно было снова вылупиться из икринки, чтобы вернуться к лесу, ручью, болоту и другу. 

Просто с людьми это случается реже. И их бывает потом труднее узнать. 

Но она ведь узнала. 

И тогда жаба вылезла на деревянный мостик, посмотрела на новых людей золотыми глазами. 

- Толстая Берта! – обрадовалась женщина. 

А жаба сказала: 

- Ква!