Сюжет.

Франция, 1952 год.

На окраине некогда одного из самых тихих и неприметных парижских районов, куда редко залетал лёгкий ветерок событий, однажды возник дом. Он не строился — он вынырнул из самой ткани времени, заняв перекресток двух забытых дорог: той, что утратила имя, и той, что поросла травой. Этот дом казался серой громадиной, обветшалым памятником ушедшим векам, но в его воздухе всегда дрожал резкий, тревожный запах свежей краски — запах присутствия, которое ещё не успело остыть.

Люди той эпохи, привязанные к осязаемой материи, не видели в нём угрозы. Для них это были лишь три этажа с бездонными окнами и балконами, с которых, точно иней, сыпалась штукатурка. Всё казалось обыденным, но взгляд скользил мимо него, не в силах зацепиться за реальность. За этим ускользающим фасадом, что не оставался в глубине сознания, было его сердце, и имя ему было — Паулина.

Паулина не просто владелец. Не только хозяйкой дома было её звание. Она его душа, его сознание, его корни, что проросли глубоко в землю. Она была тем невидимым взглядом который смотрел из темноты окон в ответ. Тем, кто видел, как люди самой судьбой были отрезаны от мира людского, имея лишь единственную тонкую нить на руках, связывающую их с этим миром.

Её внимание следовало за теми, кто был лишён значимости, за теми, кого не запоминает общество, и чья пропажа не будет замечена ещё долгое время. Будь то одинокий скрипач, мелодии которого звучали вечерами под тусклым светом уличного фонаря, девушка-художница, чьи этюды, наполненные каплей души, продавались вблизи оживлённого вокзала, или же старик, что жил на каком-то чердаке в компании своего верного кота. Совсем неважно кем являлся человек, если в конечном итоге он останется неуслышанным и не увиденным. Люди, у которых не было никого и не имели на руках ничего — они становились целью, бесследно исчезая, словно растворившись в вое холодного воздуха, не оставив за собой воспоминаний.

Присутствие Паулины в жизнях этих людей было подобного режущему сквозняку, что медленно тушил огонь души, стирая блеск и свет из глаз. Мягко и неуклонно разрушая остатки хрупких жизней, она доводила их до предела, до той финальной точкой отчаянья, откуда единственным выходом было лишь добровольное забвение. И стоило перейти черту, совершая последний акт над своей жизнью — финал становился началом. И это начало было внутри стен этого дома.

Казалось бы, воскрешение должно быть даром, возможностью прожить жизнь ещё раз, но здесь это было не милосердием, а перерождением в вечное служение. Теперь, погрязая в живом механизме дома, люди теряли прошлое, свою память о внешнем мире. Имена улиц, лица близких, собственные мечты — всё стиралось, оставаясь вне высоких и глубоких стен, заменяясь одним-единственным образом в голове. Для жителей Паулина становилась божеством, бесстрастным и холодным центром вселенной. Она не даровала любовь, она даровала покой забвения, за что получала безмолвную преданность.

Здесь, внутри, время текло как густой мёд. У каждого в доме был свой идеальный кокон — уютный уголок в доме, что создан под желания, дабы окончательно стереть грань сознания и удержать на долгое время в доме. Так, внутри была создана собственная симфония, свой ритм и внутренний такт, напоминающий колыбельную. Часть обитателей растворялась в заботах о самом доме, подчиняясь плавным движениям дверей и лестниц, которые вчера вели в одно место, а сегодня — в никуда. Другие же возвращались в город, скользя по парижским улицам словно тени, почти неразличимые для обычного глаза. Ведомые едва уловимым созвучием — тонким, вибрирующим мотивом, который слышали только они, — они выискивали новых отречённых, таких же потерянных и одиноких, какими были раньше сами, завлекая их не словами, а самим ощущением принадлежности к тайне, приводя новых жертв к Паулине как высшее подношение, как дар ради её мимолетного, ледяного благословения.

Но в этой тишине таилась жестокость. Паулина была натурой холодной, лишённой человеческого тепла и чувства сострадания. Если чьё-то угасающее «я» вдруг начинало сопротивляться, если кто-то пытался вспомнить своё имя или найти выход, дом переставал быть коконом. Он становился клеткой. Наказание могло быть таким же бесшумным, как походка владелицы. Она не любила фальши в созданной симфонии.

Но нельзя сказать, что дом был наполнен злом. Это было бы слишком простое, человеческое определение. Он не причинял боли, не мучил в общепринятом смысле. Он просто держал. Как будто нуждался. Не во зле, не в страданиях, а в людях. В их присутствии, в их дыхании, в их мыслях — пусть даже эти мысли уже были не совсем их, а трансформировались под влиянием дома.

Не смотря на текущее время, дом на углу продолжал стоять, впитывая в себя дыхание Парижа. Его окна оставались чёрными провалами, не отражающими свет уличных фонарей. И пока город суетился в погоне за материальным, Паулина продолжала свое молчаливое наблюдение, собирая свою коллекцию теней и напоминая о том, как легко перестать существовать для мира, став вечной частью чужого, холодного сна.