————

Предыстория: Дом Искривлённых Мелодий

В те времена, когда граница между искусством и реальностью была тонка, как паутина, жил человек по имени Элиас ван дер Мер. Он не был гением — его мелодии не доводили до слёз королей, его картины не вызывали священного трепета. Но в нём горела одержимость — и именно она, а не талант, однажды перевесила всё.

Элиас верил: где-то, за пределами привычного восприятия, существует Истинное Искусство — не отражение чувств, а их живая плоть и кровь, обращённые в звук, цвет, слово. Он десятилетиями странствовал по миру, собирая обрывки забытых знаний. У слепых монахов Тибета учился слушать боль, превращённую в мантру. У старух-ведуний в Карпатах выпытывал рецепты красок из сгущённых снов. В затопленных подвалах Александрийской библиотеки находил трактаты о том, как записывать душу на пергамент. Когда ему перевалило за шестьдесят, он, дрожащими от старости руками, начал строить. Не дом — инструмент. Каждый кирпич здания замешивался не на воде, а на слезах, собранных у стен монастырей. Балки вырезались из роялей, на которых играли самоубийцы перед последним аккордом. Стёкла для окон выдувались из расплавленных церковных колоколов, звонивших по казнённым.

Семь лет Элиас возводил это безумное строение. Когда всё было готово, он вошёл в центральный зал, где стоял орган с клавишами из железной «кости». Он сел и начал играть. Что произошло дальше — невозможно описать. Хронисты пытались, но их записи заканчиваются кляксами, будто оставленными брызгами крови. Дом ожил. Не в метафоре — наяву. Он затрещал, изогнулся, перекосился в невозможных плоскостях. Его окна стали глазами. Стены — дыханием. Элиас исчез. Осталась лишь его последняя, незавершённая симфония. Она впиталась в стены, разлилась по комнатам, как яд.

С тех пор Дом Искривлённых Мелодий бродит по краям реальности. Иногда он появляется в заброшенных кварталах больших городов, иногда — на пустынных сельских перекрёстках. Он затягивает внутрь тех, чья душа уже ранена искусством: музыкантов, слышащих ноты между ударами сердца; художников, видящих цвета там, где их не должно быть; поэтов, пишущих стихи кровью вместо чернил.