Сырость и смерть

14 декабря 1825 года, Петербург.

Макс больно ударяется спиной о холодную стену, когда его заталкивают в камеру. Руки надежно связаны веревкой, так что не пошевелить, не освободиться. За неимением равновесия он падает на пол, чуть было не разбивая лицо в кровь.

Это была самая отвратительная попытка переворота из всех — а поверьте, он повидал их много. Жизнь вампира — сущий ад, и Ферстаппен убедился в этом, не прожив и столетия. Сейчас же, когда даты в голове были скомканы в один сумбурный ком, было сложно вспомнить даже год.

Впрочем, какая разница? Зубы до скрежета стискиваются, когда он делает очередной рывок. Лоскуты бичевки рвутся с приятным треском. Однако сама веревка все еще остается достаточно крепкой для того, чтобы сдерживать руки.

Серые глаза начинают поблескивать алым — явный признак отчаяния. Из горла выходит глухой мученический стон, и зачем он только решил вступить в ряды декабристов? Проклятое чувство справедливости снова его подвело, и ведь не приедь он в Петербург два месяца назад, жил бы спокойно.

Макса обратили в далеком шестнадцатом веке в барском поместье под Москвой. Тогда ни о какой морали среди вампиров и не говорили: он, будучи обычным крестьянским пацаном, просто попал в руки к одному из знатных вампиров. Тот, не особо церемонясь, желал выпить всю кровь, но на удивление Ферстаппен выжил, обратившись. И до сих пор жалеет об этом: с каждым годом приходится все тщательнее скрывать свое происхождение. Но и народ с каждым годом все умнеет: если раньше кто заикался о таких, как Макс, то его непременно считали свихнувшимся с ума. Сейчас же о вампирах знают чуть ли не в каждой деревне и даже пытаются их ловить, сжигать, убивать. Потому он и перебрался в город, не без сожаления о беззаботных сельских днях, конечно, но что уж поделаешь. Жить хочется.

Именно поэтому Ферстаппен со всей силы рванул руки в стороны, и веревка разорванным лоскутом спала с запястий. Он поднялся, хватаясь за стену, — недельное отсутствие еды дает о себе знать. Конечно, вампирский голод — это не человеческий, а потому пить кровь достаточно хотя бы раз в трое суток. А вот дальше начинается это состояние, которое Макс в сердцах назвал «идиотским». Это что-то похожее на зависимость: сознание затуманено, думать ни о чем, кроме крови, не хочется, так и вспылить можешь на раз-два. А если под месяц так не есть, то ты скорее с ума сбродишь, чем от голода умрешь. Много на его памяти таких было, половина как раз во время войны и полегло, просто не выдержав такой тяги к убийству.

А Ферстаппена, пожалуй, убьют его же железные, словно прутья камеры, принципы. Все те, кто слабее: женщины, дети, больные — сразу мимо. Первым напасть он тоже не смеет, если человек до того никакого зла ему (или кому еще) не желал. И потому остается либо питаться звериной кровью, либо негодяями. Второе, конечно, лучше: у них кровь слаще.

Вдруг в углу заплесневелая тьма начала приобретать форму. Сначала тени собрались во что-то длинное, юркое. Но после, под аккомпанемент свиста воздуха, пролетев под потолком, тьма остановилась, призадумалась и явилась силуэтом в середине комнаты. Такого сюрприза Макс явно не ожидал: его глаза тут же приобрели кровавый цвет, а клыки блеснули из-за сжатых губ.

К тому моменту тень преобразовалась в высокую фигуру, и незнакомый вампир возник в углу. Он выглядел куда лучше, чем большинство людей этого города. На ногах были длинные брюки с вышивкой, четко подчеркивающие худобу. На теле красовалась черная рубашка, которую накрывала собой жилетка из бордового бархата. А сама внешность была столь утонченной и изысканной, что, только взглянув в эти голубые глаза, не оставалось ни одного сомнения насчет статуса незнакомца.

— Что за хуйня!? — вырвалось изо рта Макса. Он никак не привыкнет, что в городе такие выражения считаются по меньшей мере некультурными.

— И я вас приветствую, милейший, — голос незнакомца был с легким акцентом: тот либо был приезжим из-за границы, либо по всеобщей моде косил под иностранца. — Долго распинаться не стану, ситуация, увы, не позволяет. Сразу предложу сделку: я вытаскиваю тебя отсюда, ты выполняешь всего одну услугу. Согласен?

— Хоть имей честь представиться, — проговорил Ферстаппен, находясь в шоке от такой дерзости. Кто-то смеет заявляться к нему, в его личную проблему, и предлагать решить так, к тому же накладывая обязательства. От гнева чувства в момент обострились. В нос ударил запах сырости и плесени, а в ушах беспрерывно шепталась Нева, скрытая за оконной решеткой. — Не думай, что имеешь право купить меня как шлюху, просто потому что я в...

— Я же сказал, время не располагает к долгим монологам, — перебил его незнакомец, мерными шагами сокращая расстояние. Злость так шла к его идеальному костюму, будто грешник в церкви. — Или ты хочешь быть расстрелянным? Я видел список, ты там в первой пятерке.

— А мне все равно, — произнес Макс, глядя незнакомцу прямо в глаза. Зубы скрежетали от застрявшей в них лжи. Ему было далеко не наплевать. Был у него печальный опыт, когда в спину прилетела пуля. Он хоть умереть и не смог, но боль была до того адская, что на восстановление потратились месяцы.

— Смелый ты, люблю ломать таких, — раздражение на его лице мигом сменилось улыбкой.

— Ну попробуй.

— Так ты согласен на мой план?

— Черт с тобой, да.

— Вот и славно. Я, к слову, Джордж Рассел.

В ту же секунду в коридоре послышались шаги. Такие четкие, размеренные, будто тиканье метронома. Они переглянулись, поняв, что время спорить неумолимо подошло к концу. Джордж схватил Макса за запястье, которое еще было раздраженным от веревки. В следующую секунду камеру заполнил дым, такой густой и черный, будто здесь сгорела груда деревьев. А после камера осталась стоять полностью пустой...