Syndrom 7

7.6

[От лица Осаму Дазая]

Фёдор ушёл шнырять по цирковым закоулкам ещё час назад. Я остался у фургонов, прислонился к стене и делал вид, что отдыхаю на соломе.

На самом деле я ждал. Ждал, когда кто-нибудь из них подойдёт первым.

Акробаты сидели в тени большого шатра, пили воду из общей фляги и поглядывали на меня с опаской, словно смотрели сквозь маску. Девчонка, та, что с клеймом на шее, вообще старалась обходить меня за версту. Только парень без метки, тот самый, который на представлении крутил булаву, пару раз обвёл меня взглядом и наконец решился.

— Ты откуда взялся? — спросил он, подходя ближе. — Раньше мы тебя не видели.

— Панталоне, — я ткнул пальцем в маску на своем лице. — Ваш клоун. Меня недавно наняли.

— Ты новый Панталоне? — Я увидел как он прищурил свои глаза, а маска сохраняла пустую улыбку. — А где у тебя клеймо?

Я машинально коснулся шеи. Бинты и под ними лишь гладкая кожа. Никакого выжженного номера. Я пожал плечами:

— За талант взяли. Из простого люда. Я, знаешь ли, актёр неплохой.

Парень хмыкнул, но вроде бы поверил. Присел рядом на корточки, сорвал колосок и принялся выщипывать зерна.

— А у меня нет клейма, — сказал он небрежно, но в голосе сквозила гордость. — Тоже за талант. Говорят, я лучше всех в труппе работаю. Меня ещё ребёнком сюда привезли, а клеймо так и не поставили.

— Привезли? — я сделал вид, что мне просто любопытно.

Он запнулся, глянул на меня, потом на девчонку, которая отвернулась, будто ничего не слышала. Понизил голос:

— Ну-у.. Из дома. Директор цирка. Я просто.. У него любимчик.

— И он не боится, что ты без клейма? Правила, говорят, строгие.

— Для меня исключение, — парень пожал плечами. — Я же очень талантлив.

Я поболтал с ним ещё немного, спросил, как его зовут, сколько лет, где выступать будем. Ливиан отвечал охотно, но я чувствовал, что большего из него не вытянешь. Когда подошёл рабочий и позвал его помогать с тросами, парнишка ушёл, оставив меня наедине с собой. И отодвинулся подальше, за шатёр, где было тихо и пахло мокрой землёй. Прислонился к деревянному столбу и закрыл глаза. Ждал Фёдора.

Вместо него пришла она.

Девчонка-акробатка. Немая. Я это понял читая по несчастному взгляду. Она просто смотрела на меня своими большими, испуганными глазами, а потом протянула руку. Я не понял сначала. Она снова настойчиво и требовательно протянула руку. Я подал ладонь. Она взяла мою руку, развернула пальцами вверх и начала водить своим указательным по моей коже. Буквы. Одна за другой. Медленно, чтобы я успевал запомнить.

«Я. Л. О. Т. Т. А. »

Я кивнул, давая знать, что понял. Она продолжила. Скользила пальцем по моей ладони, по запястью, выводила слоги.

«Я. С. Л. Ы. Ш. У. Н. О. Н. Е. Г. О. В. О. Р. Ю.»

Это я и так понял. Но главное было дальше.

«О. Н. Е. Г. О. С. Ы. Н.»

— Он его сын? — переспросил я шёпотом, хотя знал, что она не услышит.

Она кивнула. А потом добавила ещё одну фразу, от которой у меня похолодело внутри.

«О. Н. И. У. Б. И. В. А. Ю. Т.»

Я сжал её руку, давая понять, что всё понял. Она выдернула пальцы и убежала, даже не взглянув на меня. Тогда остался стоять у шатра, чувствуя, как на ладони ещё теплятся следы её прикосновений. Вот так новость. Не просто несчастный случай. Не просто убийство одного акробата. Заговор. И этот парень, он не просто без клейма. Он цель. Или орудие. Или заложник. Пока не ясно.

Где же вы, Фёдор? Срочно нужен ваш холодный ум.

Ждать дольше я не мог. Фёдор не возвращался. Мысль, что с ним что-то случилось, заскреблась под рёбрами, и я, чертыхнувшись, двинул в ту сторону, куда он ушёл. Там, за фургонами, начиналась какая-то аллея: старые деревья, покосившиеся скамейки, редкие фонари, которые почти не горели. Темнота сгущалась. Я шёл, стараясь ступать бесшумно, и прислушивался.

Ничего. Только ветер шуршал листвой.

А потом я услышал шаги. Сзади. Ровные, неторопливые. Я было решил, что это Федор, стянул маску с лица и обернулся – никого. Только тени. И вдруг на меня вылетела высокая, вся в чёрном, с такой же чёрной маской на лице фигура.

Я едва успел уйти в сторону. Мой «противник» оказался гибким, быстрым, но без особой силы, скорее он тренированный акробат, чем боец. Он целился неким кинжалом мне в горло. Я уворачивался, но один удар всё же пришёлся по щеке, и тонкая царапина обожгла кожу. Я почувствовал, как что-то тёплое стекает по лицу.

В голове мелькнуло: дурак, оставил бы маску, может, и не узнал бы. Но маска вывалилась, когда я уворачивался. Я попытался схватить нападавшего за ворот, сорвать эту дурацкую чёрную тряпку, но он уходил, изворачивался, как уж. Бесполезно.

— Да что ж за черт, — выдохнул я, чувствуя, как злость поднимается откуда-то из глубины.

Плевать. Если драться – так драться.

Я выхватил из кармана нож. Ритуальный, между прочим. Фёдоров. Тот самый, который он потерял в Брюсселе. Да, своровал для своих целей, но не думаю, что он сильно обидится.

Нападающий на секунду замер, увидев блеск лезвия. Я не стал ждать и рванул вперёд, полоснул по плечу. Не сильно, так, царапина, но он даже не вскрикнул, однако и не нападал больше. Просто стоял, держась за плечо, а потом развернулся и исчез в темноте. Я опустил нож, спрятал обратно в карман. Провёл рукой по лицу. Пальцы стали липкими. Кровь. Царапина, ничего серьёзного, но неприятно.

И кто это был? Рост выше моего, гибкий, но силой не блещет. В цирке таких не один, но я не припоминал, чтобы кто-то ходил в чёрных мантиях и масках. Может, директор? Или кто-то из его прихвостней? Зачем ему на меня нападать?Я стоял, привалившись к дереву, и пытался отдышаться. В голове шумело. Нож в кармане вдруг показался тяжёлым, будто напоминал, что я только что мог кого-то убить. Или меня.

Через некоторое время из темноты вынырнул Фёдор. Увидел меня, прищурился.

— У вас лицо в крови, — сказал он. — Уже кому-то не угодили?

Я криво усмехнулся, потрогал щеку.

— Знаете, Фёдор, если бы вы были чуть быстрее, может, и не пришлось бы мне тут одному развлекаться.

— Это вы о чём?

— Ни о чём, — я отлепился от дерева. — Давайте лучше поговорим о деле. Я кое-что узнал.

Фёдор подошёл ближе, и я рассказал ему о парне без клейма, который сын директора и о немой девчонке.

— А тот парень, который сгорел, — сказал я, — он, возможно, знал слишком много. Или ему не повезло оказаться свидетелем.

Фёдор слушал молча, не перебивал. Я не стал рассказывать о нападении. Не потому, что боялся, а просто... не сейчас. Потом. Когда сами во всём разберёмся.

— Вы думаете, директор причастен? — спросил он наконец.

— Не знаю, — я пожал плечами. — Но, кажется, мы близки к разгадке. Осталось выяснить, кто именно нажал на курок. Или поджёг факел.

Фёдор кивнул. Мы пошли в глубь леса, где нас точно не увидят, и я чувствовал на себе его изучающий, тяжелый взгляд. Но он молчал. И это было даже хорошо. Нож в кармане тихонько давил в бок. Напоминал. Я улыбнулся своим мыслям и ускорил шаг. Я сел на скамейку, потрогал щеку, и ладонь снова стала влажной. Фёдор возился рядом, развязывал какой-то узел, потом вытащил чистую тряпицу и пузырёк с мутной жидкостью.

—Позвольте подсобить вам, — сказал он.

— Да бросьте, царапина, — я отмахнулся. — Заживёт само.

— Не заживёт. Загноится и подохнете от гангрены.

Я усмехнулся.

— Как грубо! Что же, вы пугаться меня будете?

— Нет, — он ответил так спокойно, будто речь шла о погоде. — Посмеюсь, коли умрете из-за такой чепухи.

— Благодарен за скверность.

— А вы хотели комплиментов?

— Я понимаю, что вам это чуждо. Может, вы рассыпаете комплименты лишь в качестве приманки?

Он прищурился.

— А вы бы повелись?

— Конечно, — я всё же дал ему обработать царапину. Жидкость защипала, но я не моргнул. — Я падок на нечто подобное.

Фёдор промокнул ранку, наложил кусочек бинта и закрепил его полоской материи.

— Готово, — сказал он с игранным вздохом. — Теперь не умрёте.

— А я и не собирался, — буркнул я, потирая скулу. — Пока что. Дело не раскрыто.

Мы замолчали. Где-то в шатре ещё гремели цепи, рабочие доделывали последние приготовления. Неподалёку заржала лошадь.

— Думаете, этот парень, сын директора, — сказал я, — он знает что-то? Например, может, его отец как раз убивает сирот, его коллег.

— Такие вещи просто так не случаются. После убийства одного акробата внезапно объявляется наследник. Слишком удобно.

— Зачем ему наследник?

— Не знаю. Но мы это выясним.

В тотчас мы встали. Я ещё раз оглядел ту сторону, куда сбежал нападавший. Там было пусто. Затем разошлись. Я лёг на солому, накрылся пальто и долго смотрел в тёмную крышу. Нож в кармане давил в бок. Я подумал, что надо бы отдать его Фёдору. Но потом решил: не сейчас.

В конце концов, он его «потерял».

Утро выдалось серым, но сухим. Я пришел к шатру, когда репетиция уже началась. Федор наблюдал из тени. Директор стоял у барьера, скрестив руки на груди, и смотрел на арену. Я сразу узнал его – тот самый плотный мужчина с бакенбардами и был директором. Ростом он был ниже среднего, коренастый, и двигался тяжело, совсем не похоже на того гибкого нападавшего из темноты.

Значит, не он. Или он специально притворяется?

На арене девчонка-акробатка делала сложный трюк. Она балансировала на руках, а её ноги описывали в воздухе круги. Директор одобрительно кивал.

— Хорошо, Лотта, хорошо! — крикнул он, словно она способна ответить на его хвалебную речь.

Парень без клейма стоял в стороне и наблюдал. Лица я его не видел, но чувствовал, что от него веет злоба. Он сжимал кулаки, но молчал. Только когда директор перевёл взгляд на него, парень выпрямился и натянул маску плотнее.

Затем объявили выход клоунов. Я вздохнул. Пора.

И вышел я на арену. Публики почти не было, только несколько рабочих, пара акробатов и Фёдор, который облокотился о ствол дереве и смотрел куда-то в сторону. Скучал, кажется или задумался. У меня внутри всё сжалось. Я не артист. Я тот, кто умеет только притворяться, но не перед живыми людьми, а перед самим собой. Голос застрял в горле. Потом я увидел Фёдора. Он всё ещё смотрел в другую сторону, будто ему было всё равно. И это меня раздражало.

«Хотите, чтобы я опозорился? — подумал я. — Не дождётесь».

Я выпрямился, встряхнул головой и заговорил – скрипучим голосом, как старый плут. Я начал жаловаться на жизнь, на свою маску, на злую судьбу. Я обращался к невидимой публике, к рабочим, к акробатам. А потом к нему.

— А вы, сударь, — я ткнул пальцем в Фёдора, от в изумлении посмотрел на меня и спрятался за стволом дерева, дабы его не рассекретили, — чего скучаете? Денег не плачено? Так я и сам не богат. Но могу рассмешить вас даром. За так, авансом!

Рабочие заулыбались. Лотта с интересом смотрела на меня. Я почувствовал азарт и продолжил. Я сыпал шутками, жаловался на воображаемую жену, на тяжелую жизнь клоуна. Потом изобразил, как меня бьёт управляющий, и рухнул на опилки. Публика засмеялась. Я встал, поклонился и случайно зацепил маской стойку. Та покачнулась и упала, увлекая за собой шляпу и бутафорскую трость.

— Вот так представление! — крикнул я. — Сами себя разоблачаем!

Рабочие захлопали. Я обернулся к пустоте, где ранее стоял угрюмый русский.

— Браво, Панталоне! — крикнул директор, аплодируя моему позору.

Я поклонился и в этот момент парень без клейма вдруг закрыл лицо руками и выбежал из шатра. Лотта бросилась за ним, но я не двинулся с места.

Директор хмыкнул, но ничего не сказал. Только махнул рукой:

— Все свободны. Репетиция окончена.

Я сошел с арены и направился в сторону, где когда-то скучал Федор. Я настиг его, заглянув за ствол дуба, что тот даже подскочил.

— Ну как? — спросил я.

— Неожиданно, — ответил он. — Умеете, когда хотите.

— А вы стали частью моего триумфа, — я усмехнулся. —  Не нужно было показывать свое равнодушие. Мне подобное не по нраву.

— Запомню, — он кивнул и посмотрел в сторону выхода. — Что с мальчишкой?

— Не знаю, — я пожал плечами. — Может, вспомнил о друге. Или о том, что он здесь, по сути, заложник. А может, просто у него истерика.

—Я погляжу за ним, — сказал Фёдор. — а вы проникните в шатер, самая восточная комната – кабинет директора. Должно быть, не точно. Понеже, он большую часть времени проводит там.

Я кивнул и сразу же направился на восток, куда мне велел Федор. Но дверь оказалась заперта, в голову пришла мысль проникнуть снаружи, может, через окно или возможные потайные ходы. Я быстро покинул шатер и обошел, однако потом я услышал всхлипывания. За старым деревом, у самой канавы, сидел юноша и плакал. Лотта гладила его по плечу, а тот отталкивал её от себя и кричал. Я не стал подходить. Просто находился в тени и наблюдал.

Внутри зашевелилось что-то давно забытое. Не жалость. Понимание. Я знал, что значит быть не на своём месте. Возможно, его отец то ещё чудовище, истязающее сирот и его самого. Я чудом проник в кабинет директора, но не тем способом, каким планировал ранее. Пришлось нарушить одно из десяти заповедей, о которых мне рассказывал Федор. Звучали они словно реестр надобностей, слишком манящие. Да, я украл ключ у одного из, наверное, нечаянно зазевавшихся, охранников, на шее которого поблескивали различные ключи. Ключ от кабинета был самый вычурный, с белой лошадью, видимо символизирует основную фишку голландского цирка, именно – трюкачей с лошадьми. Я видел представление в центре, между делом, пока пытался выпытать больше информации о сиротах. Я имел ранее дело с подобными вещами, но никогда не видал воочию, чтобы беспризорников выкупал цирк, только знал из старых книг или слышал про бродячие театры, на что дети шли добровольно.

Я разбросал перед собой все, что нашел в шкафчике под рабочим столом. Записи на чужом языке, лишь между строк понимал, о чем идет речь. И ничего. Что могло бы помочь совершить прорыв. В моих руках замерла фотография: тот мужчина, то бишь директор и мальчик лет шести, светлый, с веснушками. Его глубоко посаженные глаза выдавали кровную связь с главой цирка. Я отложил фотографию в карман и наткнулся на револьвер, судя по всему, не заряженный. Логично, что у статных мужиков водиться серьезное оружие, остальные, несчастные, расхаживают с ножом в кармане. Мой взор привлекли записи в столе, где словно наобум вычеркивались имена. После мимолетных раздумий, я сложил листок пополам и положил в карман. Через мгновение я нашел записную книжку где.. обнаружил нечто любопытное –  купчая крепость, то есть, до конца не оформленная. В документе прилагалось имя и передача права собственности на сироту – Лотту. Но не просто лицу, а целому оперному театру. Мое лицо тронуло сомнение. Немая девочка и в оперу? Звучит как оксюморон. Это означало, что у Лотты когда-то был голос, но по каким-то причинам, она лишилась его? Какое-то время я ещё покопался в бумагах и более ничего не нашел. Наверняка все важные документы хранились где-нибудь в сейфе. Я быстро метнулся из кабинета, закрыл дверь на ключ и оставалось самое неприятное и тревожное – вернуть ключ на свое законное место. Я подкрался к спящему охраннику, медленно, с аккуратностью ювелира, коим никогда не был, зацепил ключ трясущимися руками на его шею и медленно отстранился, на цыпочках зашагал из шатра, словно истинный плут. Оказавшись за пределами цирка, я сразу направился в чащу леса, где притаился Федор. Мы шли друг к другу навстречу, не сговариваясь, чувствуя, как наш дух приближается с каждым шагом. Мы предстали напротив, зная точно, что нужно проговорить в предстоящий момент.

— С этим парнем что-то не так, — сказал он, понизив голос. — Я чую. Дух в нём нечистый.

Я невольно закатил глаза.

— Опять вы за своё, Фёдор. Какой дух? Ребёнок просто расстроен. У него друг погиб при странных обстоятельствах, отец-директор… Нормальная реакция плакать.

— Нормальная? — Фёдор прищурился. — А злость, которую вы заметили, когда директор хвалил девчонку? Это не ревность, это зависть. А зависть – порок. И порок этот может толкнуть на необратимое.

— Вы слишком много смотрите на всё через свою призму, — я вздохнул. — Он не сирота из приюта с ментальными проблемами. У него есть отец, он, может, и не знал о нём раньше, но это не делает его чудовищем. И потом, зачем ему убивать товарища? Он ему не мешал.

— Может, мешал. Может, знал тайну отца. Или парню просто хотелось избавиться от конкурента.

— Фёдор, вы параноик, — сказал я. — Нельзя всех подозревать в убийстве только потому, что они злятся или завидуют. Это не доказательство.

— А вы что предлагаете? — спросил он холодно.

— Я предлагаю следить за теми, у кого есть реальный мотив и власть, — ответил я. — Например, за директором. Он явно что-то скрывает. Я нашел в кабинете купчую крепость, на Лотту. Не поверите, в оперный театр!

— Немую девчонку в оперу? — Федор скептически взглянул на меня, словно я источник зла.

— Возможно, после какого-то инцидента она лишилась голоса. У детей бывает подобное на нервной почве.

— Хорошо, — Фёдор кивнул. — Вы следите за директором. А я присмотрю за парнем. Посмотрим, кто из нас быстрее найдёт ниточку.

— Соревнуемся? — усмехнулся я.

— Нет, — он покачал головой. — Работаем. Но каждый своим методом.

Мы вновь разошлись. Я направился в сторону служебного фургона, где, толпились артисты. Фёдор скрылся за шатром, наверное, искать того акробата.

Я присел на ящик, привалившись к колесу, и принялся ждать. День клонился к вечеру, тени становились длиннее. Внутри теплилась надежда, что мы вот-вот что-то найдём. Или что Фёдор ошибётся, и парень окажется просто несчастным мальчишкой, а не чудовищем.

Но где-то глубоко я понимал: даже если он не убийца, он всё равно часть этой грязной истории. Как и мы все. Я достал из кармана листок, сложенный вдвое. Глаза бегали по именам. Что бы это значило в истории цирка. Почему некоторые вычеркнуты из списка? Это жертвы? Те, с кем уже расплавились? Неясно. Стоило мне погрузиться в свои думы, так и выныривал. Голова начинала гудеть словно от высокого давления.

Между тем, ко мне вновь подошла Лотта. Явилась совсем бесшумно, и я даже не ощутил её присутствия, пока не увидел. Она сняла свою ярко розовую маску. Я встрепенулся, смотря на девочку, точно на переменную, что способна наконец достичь решения этого кошмарного уравнения. Девочка не протянула мне руку, как тогда. Лишь указала пальцем на свои губы. Я ясно помнил, что она немая, но к чему этот жест? Потом она неестественно широко открыла рот.

Я замер.

Внутри, там, где должен был быть язык, была только тёмная, неровная впадина. Края раны затянулись, но не ровно, словно кто-то отрезал язык не лезвием, а рвал, небрежно, с презрением, в спешке. Я видел рубцы, и они были почти свежими, розовыми, такими, какие оставляют не хирургические инструменты, а тупой, жестокий страх.

Мои глаза застыли в одной точке, внимая чудовищную картину. В груди что-то перевернулось, и я почувствовал, как мне становилось плохо. Это была не жалость, я не умел жалеть, я не был способен на сочувствие. Это было что-то другое: отвращение, смешанное с чувством полной беспомощности. Я видел её лицо, и оно было спокойным, даже отстранённым, будто она показывала не свою рану, а свой детский рисунок.

Я попытался что-то сказать, но словно побоялся показывать свою способность говорить. Точно меня в тотчас также лишат языка. В горле пересохло. Я смотрел на это место, где когда-то был её голос, и думал о том, сколько раз она кричала, когда это делали. Сколько раз она пыталась сказать что-то, но не могла. Её заставляли молчать, пока она не замолчала навсегда.

Лотта, заметив мой взгляд, вдруг смутилась. Она опустила руку, прикрыла рот ладонью и отступила на шаг. В её глазах мелькнула тень того, что я не мог назвать. Стыд? страх, что она сделала что-то не так? Она отвела взгляд и посмотрела куда-то в сторону, как будто хотела извиниться, но не могла.

Я перевёл дух, пытаясь унять дрожь. Она была такой маленькой и хрупкой, что на мгновение мне показалось, что я могу даже неосторожным словом её сломать. Но я не мог даже пошевелиться. Только смотрел на неё и думал о том, что она потеряла голос, но пришла ко мне, чтобы показать свою самую страшную тайну. И я понял, что она верит мне. Она просит помощи у меня.

Лотта повернулась и ушла, исчезнув так же бесшумно, как и появилась. Я стоял у фургона, и внутри меня всё ещё было тяжело и пусто, словно я тоже потерял что-то, чего никогда не имел.