Syndrom 7

7.5

Мы двинулись дальше, во тьму. Свеча в руке Осаму отбрасывала дрожащие тени на сырые стены, и каждый наш шаг отдавался глухим эхом в тесном коридоре. Смрад, что прежде лишь чуялся, теперь сделался нестерпимым: сладковато-тошнотный дух разложения смешивался с запахом плесени и затхлой воды. Я зажал рот рукавом, но толку от того было мало.

— А что в записке? — спросил я мимоходом.

Осаму замешкался с ответом, и я видел, как напряглись его плечи.

— Пустое, — ответил он наконец. — Написал сгоряча. Лучше сжечь, не читая.

Я хотел было настаивать, но он прибавил шагу, и мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Коридор вывел в небольшой закуток, где стены расступились, образуя нечто вроде каморки. Здесь смрад сделался почти осязаем. Осаму поднял свечу повыше и на земляном полу, в луже засохшей чёрной жижи, белел небольшой камушек. Я наклонился: человеческий зуб. А рядом темнели въевшиеся в землю пятна, давно уже не кровь, а нечто, что когда-то было кровью, а ныне напоминание о чужой боли и горе.

Осаму протянул руку, чтобы подобрать находку, но я перехватил его запястье.

— Не трогайте, — сказал я. — Не хватало ещё, чтобы ваши пальцы оставили следы на месте.

Он не спорил, только кивнул и отдёрнул руку. Мы обыскали каморку вдоль и поперёк. Стены были голы, лишь кое-где виднелись царапины, похожие на следы ногтей. Больше ничего. Ни двери, ни тайного хода, ни записок. Только зуб, пятна крови да этот тяжёлый, гнилостный дух, от которого становилось дурно.

— Идёмте, — сказал Осаму. — Здесь больше нет ничего.

Мы вернулись к люку. Гримёрка встретила нас тем же хаосом, что и прежде, но теперь за дверью уже не было слышно криков. Толпа, видимо, рассеялась. Преодолев скудный лабиринт из цирковых стен, мы вышли на улицу, и я наконец вдохнул полной грудью, чувствуя, как дурнота отступает. За пределами лишь одни прохожие спешили по своим делам, другие, что были в цирке, всё ещё стояли кучками, взволнованно переговариваясь, жестикулируя, кто-то плакал. Я оглядел толпу и обратился к японцу, не сводя очей с каждого из сонмища.

— Надобно бы опросить кого-нибудь. Может, видели что.

— Бесполезно, — Осаму покачал головой. — Те, кто в страхе, ни о чём, кроме как спастись, не думают. А те, кто не в цирке, и вовсе ничего не знают. Только время потеряем.

— Тогда что же? — спросил я.

— Вчера, на площади, когда акробаты показывали представление... Я приметил, что у двоих были клейма, ожоги в виде номеров. А у одного нет.

— И что сие означает?

— Вы и впрямь не ведаете?

— Видимо, один из них не из того же приюта или вовсе не сирота. И что с того?

— Вы знаете, с сиротами всегда дело обстоит дурно. Нутром чую.

— Откуда вам ведомо? Вы что, сами сирота?

— Ага, — Осаму насмешливо закатил глаза и отвернулся от меня. — «Казанская».

Мы с Осаму отошли от цирка и остановились у канала. Народ постепенно рассеивался, лишь редкие кучки зевак ещё обсуждали случившееся, указывая на чёрный дым, всё ещё поднимающийся из-за крыш. Я смотрел на воду, но думал о том, как нам быть.

— Надобно проникнуть в цирк, — сказал я. — И не просто зрителями, а изнутри.

Осаму покосился на меня, словно на дурачка, но соизволил молчать.

— Коли мы станем частью труппы, сможем разузнать, кто управляет заведением, откуда берутся дети и почему одного из акробатов убили.

— Частью труппы? — переспросил он, и в голосе его прозвучало сомнение. — Вы хотите, чтобы мы пошли наниматься в цирк? Кем? Клоунами?

— А почему бы и нет? — ответил я. — Или фокусниками. В молодости я кое-что умел: мелкие трюки с картами. Можно изобразить иллюзиониста.

— Вы иллюзионист? — он усмехнулся, но в усмешке не было зла, скорее недоумение. — А я? Что я стану делать? Жонглировать? Я, Фёдор, не умею ничего. Я бездарность, вы же знаете.

— Научитесь, — отрезал я. — Или будете моим ассистентом. Не обязательно что-то вытворять, довольно просто стоять на сцене и делать вид, что вы часть номера.

— Ах, вот как, — он покачал головой. — Значит, вы будете фокусником, а я вашим безмолвным слугой. Как в балагане. Только кто нас возьмёт без опыта?

— Уговорим. В цирке, где гибнут люди, не слишком разборчивы в кадрах. А опыт изобразим. Вы же умеете врать.

Осаму замолчал, глядя куда-то в сторону. Я чувствовал, что он колеблется, и не торопил его. Выбор был не велик, коли он откажется, пущай предлагает что-то свое, менее «позорное». Я не лез с расспросами, только наблюдал, как он отворачивается, вздыхает, чешется, не зная, чем возразить или заменить мой бедовый план. Прошло порядком минут пятнадцать, прежде чем я стал погружаться в полудрем. Японец по-прежнему думал-думал, затем глубоко, подавшись на милость, выдохнул.

— Ладно, Фёдор. Это, верно, единственный способ.

Я перевёл дух с облегчением, но виду не подал. В тотчас мы начали готовиться. Я припоминал старые фокусы, упражнялся с платками и мелкой монетой. Осаму смотрел, иногда кривился, но не мешал. Роль ассистента ему не нравилась, однако он смирился.

На следующее утро цирк, как мы разузнали, собирался в дорогу. Заканчивал представления в центре Амстердама и готовился к отъезду на окраину. Мы решили, что это наш шанс. Вернулись к чёрному ходу, прошмыгнули в знакомую гримёрку. Дверь была приоткрыта.

Внутри, у зеркала, стоял человек. Невысокий, плотный, в тёмном сюртуке, с бакенбардами и цепочкой от часов, свисающей из кармана жилета. Он что-то записывал в блокнот, не обращая на нас внимания. Осаму мгновенно среагировал и схватил с вешалки маску и натянул на лицо. Это оказалась маска Панталоне – длинноносый, с крючковатой бородой и хитрой улыбкой. Я сам отпрянул за занавеску и замер, стараясь не дышать.

Человек поднял голову и уставился на Осаму.

— А, Панталоне! — сказал он с лёгкой усмешкой. — Ты чего здесь шастаешь? Представление кончилось, все разбежались.

Осаму выпрямился, сложил руки на груди и заговорил голосом, которого я раньше у него не слышал.. Таким скрипучим, униженным, словно у старого плута.

— Ох, синьор, — он склонился в подобострастном поклоне. — Ищу, куда бы приткнуться. Моя маска... она что, не видна? Я всегда Панталоне. С ума схожу от своей роли, вы же знаете.

Он хмыкнул, прищурился, но, кажется, не заподозрил ничего дурного. Маска была надёжной, да и голос Осаму звучал вполне в духе старого комика.

— Смотри, Панталоне, не рехнись совсем. А то у нас и так в труппе не хватает артистов. Одного вчера угораздило... — он махнул рукой, не договорив. — Ладно, ступай, не путайся под ногами. Сбор через час, будем уезжать.

Он вышел, и дверь за ним закрылась. Осаму стянул маску, выдохнул и прислонился к стене.

— Ну как? — спросил я, выходя из-за занавески.

— Сойдёт, — ответил он. — Кажется, он принял меня за своего. Но надолго ли?

— Нам нужно время. Хотя бы до отъезда. А там посмотрим.

Мы переглянулись. В этом взгляде не было прежней вражды, только общая цель и странное, почти родственное понимание.

— Что дальше? — спросил он.

— Дальше, — сказал я, — будем искать, кто здесь главный. И отчего дети горят заживо.

Мы остановились у потайного выхода, ведущего на набережную. Вода в канале казалась чёрной, лишь изредка в ней дрожали отражения редких фонарей. Я перевёл дух. Японец стоял рядом, прислонившись к стене, и молча смотрел на воду. Так стояли минуту, потом я пошёл вдоль набережной, он за мной. Ноги сами несли нас к ночлежке, но мы не торопились.

— Вам не кажется странным, — начал я, — что вас приняли за Панталоне? Выходит, в труппе действительно есть такой персонаж, и он отсутствовал?

— Или они привыкли, что Панталоне часто путается, — ответил Осаму. — Или у них их несколько. Только вопрос: где я был раньше.

Осаму наконец повернулся ко мне, и в глазах его мелькнула та самая лукавая искра, которую я так хорошо знал.

— Полагаю, вам надобно собрать самое важное и отправиться дальше?

— Понимаете... Сие безрассудство, — вымолвил я, взвешивая клоунаду и здравый смысл.

— Вы сами предложили стать частью циркового коллектива. Или уже отступаете? Мне показалось, это захватывающе – отправиться неведомо куда.

Я вздохнул, понимая, что спорить бесполезно, да и, по правде, в словах его был свой резон. Мы быстро собрались: я прихватил записную книжку с засохшим цветком, икону и деньги. Осаму сунул в мешок свою маску Панталоне, пару бинтов да потрёпанный томик на французском, которого я прежде у него не замечал. Мы вышли на улицу, и я в последний раз окинул взглядом узкие улочки Амстердама, каналы, мосты, отражающиеся в воде. Город прощался с нами серым небом и мелкой моросью. У чёрного хода цирка уже суетились рабочие, грузя ящики в большие фургоны. Осаму надел маску и сразу преобразился – весь ссутулился, заговорил скрипучим голосом. Я шёл за ним, стараясь держаться в тени, обходил скопление чужих лиц через темные углы, телеги с реквизитом и по прежнему оставался незамеченным. О моем присутствии знал лишь маска Панталоне.

Ночь стояла сырая. Я не двинулся с места тотчас. Я выждал, покуда фургон не отъедет на достаточное расстояние, чтобы не заметить меня. Когда он свернул за угол, я ступил из тени и пустился следом.

Держаться на почтительном расстоянии оказалось нелегко. Амстердамские улочки извивались, словно змеи, и я то и дело терял фургон из виду, однако всякий раз находил его вновь по скрипу колёс и голосам рабочих. Я шёл вдоль каналов, нырял в переулки, перебегал мосты, стараясь не попадаться на глаза редким прохожим. Ночь была моей союзницей; луна пряталась за тучами, и лишь кое-где тусклые фонари озаряли мокрую брусчатку, рождая тени, в коих я растворялся без следа.

Я всегда оставался подле. Лишь путник видел и чувствовал мое присутствие.

По пути встречались лишь дома, каналы, шпили церквей. А потом город кончился, и потянулись поля: ровные, зелёные, с мельницами на горизонте.

Когда фургон остановился у шатра, я замер в тени старого тополя. Я видел, как рабочие выпрыгивают из фургона, как начинают разгружать ящики, как Осаму выбирается из-под полога, озирается по сторонам, словно ища кого-то. Я знал, что он ищет меня. Но я не вышел из укрытия. Я стоял в тени и смотрел, как он идёт к шатру и исчезает за пологом, и только тогда позволил себе перевести дух.

Я не мог дать себя заметить. Кто-нибудь из рабочих или артистов, увидев моё лицо, мог бы запомнить его, начать задавать вопросы, а вопросы в этом цирке были опасны. Посему я оставался в тени невидимый, неслышный, словно призрак, что следит за живыми, но не вмешивается в их дела, покуда не наступит роковой час.

И ждал, пока шатёр затихнет, и только тогда двинулся вперёд. Я обошёл цирк по кругу, проверяя, нет ли ещё одного входа, который мог бы пригодиться. Нашёл чёрный ход, заваленный ящиками, и он вёл прямо за сцену. Я запомнил его местоположение, как запоминают путь к спасению.

Потом я отошёл к каналу, опустился на скамью и стал ждать. Я знал, что Осаму выйдет, когда будет что сказать. Он всегда выходил, когда находил нечто важное. И я в тени, готовый слушать.