Syndrom 7

7.3

Поезд прибыл в Амстердам около четырёх утра. Город ещё спал, и в этом раннем, предрассветном часе он казался призрачным, сотканным из теней и отражений. Мы вышли на перрон. Я протянул Осаму руку, он ведь всё ещё не оправился до конца, хотя и не признавал этого. Японец, разумеется, возмутился и сошёл сам, бормоча что-то вроде: «Я в своём уме, не калека».

И первое, что мы почувствовали – запах моря. Солёный, свежий, чуть горьковатый, он плыл над городом, проникая в каждый переулок, в каждую щелчку. Дазай остановился, прикрыл глаза и глубоко вдохнул.

— Море, — сказал он, и в голосе его прозвучало нечто похожее на благоговение.

Я не ответил. Только взял его под локоть, он всё ещё был слаб, и повёл к выходу. Вокзал пустовал, лишь редкие носильщики дремали на скамьях да где-то вдалеке хлопала дверь. Мы вышли на улицу, и город встретил нас тишиной.

Амстердам в этот час был прекрасен. Фонари горели тусклым жёлтым светом, и их отражения дрожали в чёрной воде каналов. Дома стояли плотно друг к другу, узкие, высокие, с остроконечными крышами, и в их окнах не было ни огонька. Только где-то за мостом прокричала птица, и снова стало тихо. Мы шли по набережной, и я чувствовал, как Дазай ускоряет шаг. Он почти бежал, и я едва поспевал за ним.

— Куда вы? Вы не знаете дороги до моря, — заметил я.

— Найду, — ответил он, не оборачиваясь. — По запаху.

Я усмехнулся про себя. Идти не по карте, не по указателям, а по наитию, по тому самому внутреннему компасу, который вёл его всю жизнь.. Сие было в его духе.

Мы вышли к окраине, где дома расступились, уступив место дюнам. Песок был влажным, холодным, он шуршал под ногами, и в этом звуке было что-то успокаивающее. Небо на востоке начало светлеть, переходя из черноты в глубокий, бархатный синий, а затем в нежно-лиловый. И наконец мы увидели вечное море. Оно было совсем серым, спокойным, бесконечным. Волны накатывали на берег с мерным, убаюкивающим шумом, и в сем не было злобы, только вековая гармония. Дазай остановился на краю дюны и долго смотрел на горизонт, а я стоял рядом и смотрел на него.

— В Японии оно голубое, — сказал он, не оборачиваясь.

— Синим оно бывает только днём, — ответил я.

Осаму кивнул и вдруг скинул пальто на песок, затем ботинки. Я хотел остановить его, напомнить о ране, но он уже шагнул на влажный песок, подошёл к воде и остановился у самой кромки. Волна набежала, коснулась его ног, и он вздрогнул.

— Холодное, — сказал он и рассмеялся. — Но спокойное.

Я подошёл ближе, встал рядом. Застыл в одной позе, глядя, как уходит волна, как песок оседает на ступнях, как небо над головой становится всё светлее.

— Стало быть, вы меня не остановите, если я зайду в воду? — спросил он вдруг, и в голосе его мелькнул вызов.

— Вы не полезете в воду, — отрезал я.

— Почему? — Он шагнул назад, и холодная вода обвила его ноги.

Я двинулся к нему, чтобы схватить, но японец уже отошёл дальше. Я же не решился зайти и промочить ноги. Осаму на мою попытку издевательски расхохотался.

— Что вы, Фёдор? Воды боитесь?

— Сейчас же идите сюда! Я не собираюсь вас лечить потом.

— Ох, вот так заявление! Вы будете, Фёдор, через своё «не хочу», будете! — Он наклонился к воде, зачерпнул в ладонь холодной солёной воды и брызнул мне в лицо. — А ещё.. Вы будете болеть вместе со мной!

Я поморщился, вытер лицо рукавом пальто и, чертыхнувшись, скинул обувь. Осаму вскрикнул по-девичьи и попытался улизнуть. Как казалось мне. Но он обманул меня. Настиг сбоку, схватил за руку и потащил в самую воду. Штаны намокли, подол пальто тоже. Это было отвратительное чувство.

— Осаму! — завопил я. — Я вас придушу!

— Не посмеете, не посмеете! — хохотал он, увлекая меня в глубь. — Неужели не нравится?

— Вода ледяная! — закричал я, пытаясь отстраниться, но в какой-то момент чуть не упал, обречённый промокнуть полностью, однако японец успел подхватить меня.

— О, Фёдор. Я смотрю, вы хотите искупаться.

— Ни за что! Выходите! Сейчас же!

— Я ещё не наигрался с вами.

Золотистые лучи солнца пробились сквозь облака и упали на воду, окрашивая её в медно-розовый цвет. Волны заискрились, и в этом свете даже серое море казалось прекрасным. И мы, два идиота, в ледяной воде, стояли словно в золоте, борясь за здравый смысл.

— Осаму… я вас прошу…

— Фёдор. Вода не такая уж холодная. Вы понапрасну ноете.

Я открыл было рот, чтобы ответить, как вдруг новая волна накрыла нас с головой. Солёная вода хлынула в рот, в глаза, за шиворот. Я вытер лицо, отплёвываясь, и увидел Дазая, стоящего рядом с трясущимся телом, как мокрый пёс. Вода стекала с его волос, с лица, с одежды, и он смеялся так громко, искренне, запрокинув голову.

— Вот так искупались! — выкрикнул он.

— Вы виноваты! Вы меня утопили!

— Не жалуйтесь, — он подошёл ближе, и я заметил, как он дрожит от холода. — Закалка. Полезно для нервов.

Я хотел сказать что-то резкое, но вместо этого вдруг почувствовал, как мои губы сами собой расплываются в улыбке. Глупой, неловкой, но настоящей.

— Вы идиот, Осаму, — сказал я, вытирая лицо. — Мы оба идиоты.

— Идёмте, а то и вправду заболеем, — сказал он, взял меня за руку и потащил к берегу, пробираясь сквозь водяные баррикады.

Мы выбрались на песок, мокрые, продрогшие. Я натянул ботинки на босую ногу, он последовал моему примеру. Зубы стучали, одежда липла к телу, но почему-то мне не было неприятно. Или неприятно было, но я не хотел этого признавать.

— Вот, — он протянул мне своё пальто, которое скинул перед тем, как войти в воду. — Накиньте.

— Вы простудитесь, — сказал я, отталкивая его руку.

— А вы ревматизм схватите. Накиньте, Фёдор. Я вас умоляю.

Я накинул пальто на плечи и вдруг заметил, как он тепло и внимательно смотрит на меня, с той самой насмешкой, за которой пряталось нечто большее.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — он улыбнулся и отвернулся к морю. — Просто любуюсь. Улыбка вам дюже к лицу.

Я не нашёлся, что ответить. В тотчас уголки губ намеренно опустились, и слова застряли в горле от недоумения.

— Идёмте. Нужно найти ночлег и переодеться.

— Идём, — согласился он и вдруг взял меня под руку. — А то вы упадёте. Вы же у нас… преклонных годов человек.

— С чего это? — буркнул я, но руку не отнял.

— Ворчите как старец.

— Ничего подобного.

После ледяного безумия мы пошли в сторону города. Позади шумело море, кричали чайки, шуршал песок под ногами. Шли в тишине, но не тяжёлой, скорее ленивой, дрожащей от холода, пробиравшего до костей. Осаму, несмотря на зябкость, улыбался. Дурашливо и беспечно, словно не стыдился того, что из-за него я промок до нитки. Опять. Но уже с его прямым намерением. Я не таил обиды. Конечно, это чревато простудой и чем похуже, но для первого дня в Голландии очень даже неплохо. Мы брели по мокрому песку, оставляя за собой цепочки следов, кои тут же смывало набегающей волной. Дазай шёл, по-прежнему держа меня под руку, и я чувствовал, как его всё ещё пробивает дрожь. Вода стекала с его волос, с рукавов, и он казался почти жалким, но улыбался.

— Вы дрожите.

— От восторга..

— От холода, — поправил я.

— Может и так, — он усмехнулся, — но я всё равно не жалею.

Мы выбрались на набережную, и я огляделся. Город пробуждался, но в сей ранний час на улицах было ещё безлюдно. Лишь редкие прохожие спешили по своим надобностям, да где-то вдалеке грохотала телега. Я припомнил, что ещё затемно приметил гостиницу неподалёку от вокзала, с чистыми окнами и вывеской, обещающей «тёплый приём».

— Туда, — сказал я, кивая в сторону узкой улочки. — Я видел вывеску.

— Вы всё предугадали, — он шёл рядом, чуть поотстав. — Как неизменно.

— Кто-то же должен думать.

Гостиница оказалась небольшой, но уютной. Хозяйка, дородная голландка с красными щеками и в накрахмаленном чепце, отворила нам дверь прежде, чем мы успели постучать. Она окинула взором наш скудный вид, босые ноги, дрожащие тела и в тотчас засуетилась.

— Огонь в камине, — вымолвила она на ломаном французском. — Горячий чай. И одеяла. Много одеял.

— Благодарю, мадам, — я извлёк из кармана несколько монет, но она отмахнулась.

— Погодя, погодя. Сперва согреться.

Она провела нас в большую комнату с окном, выходящим на канал. В камине уже потрескивали дрова, и в покоях было тепло, почти жарко. Я скинул чужое и своё пальто, повесил на спинку стула. Дазай остановился у камина, протянув руки к огню.

— Возьмите, — сказал я, подавая ему шерстяное одеяло. — И снимите рубашку. Она мокрая.

— Ничего страшного, высохнет, — усмехнулся он, но в голосе его не было привычной игривости.

— Осаму, снимите. Так вы скорее согреетесь.

— Не могу. Мне совестно.

В один миг непроизвольно моих губ коснулась усмешка. Осаму стесняется меня? Несмотря на всё, что мы пережили, во время пересечения трех стран.

— Послушайте… Что я там не видел? Я вашу рану собственными руками зашивал.

Дазай вздрогнул и уставился на меня с таким видом, словно я повинился в чём-то непристойном.

— Вы меня разглядывали?!

— Нет… — я смешался, не зная, куда деть глаза. — Я не так изъяснился… Я хотел сказать, что рана… я же её зашивал, значит, видел, но не разглядывал. Не нарочно.. Это было необходимо.

— Фёдор, это ужасно! Я от вас такого не ожидал!

— Я не разглядывал намеренно! — воскликнул я. — Всё моё внимание было приковано лишь к ране и ни к чему более! И на что вы мне там смотреть? На бинты ваши? Я их и так вижу! Что в сем особенного?

— А-а, — протянул Осаму, и лик его вмиг переменился. — Бинты… тогда, да… в этом и впрямь нет ничего предосудительного. Но всё же. Для вас это излишне.

Он развернулся к камину, не следуя моему совету снять мокрую одежду.

— Осаму, я вас не понимаю.

— Я вас также. Для вас, видно, в порядке вещей расхаживать нагишом?

— В России все мужики в бане ходят в чём мать родила, и никто даже не беспокоится о том, что на них взирают.

— Фи… — он поморщился, и в очах его мелькнуло нечто похожее на брезгливость.

— Вы, японцы, излишне стыдливы.

— Вы правы, для нас томиться в душной горнице, тесно прижавшись друг к другу, да ещё и без одежды – сущая дикость.

— Чёрт с вами, — бросил я, отворачиваясь. — Мерзните дальше.

— Фёдор, — молвил он тихо. — Вы воистину невыносимы.

— Это вы невыносимы, — буркнул я.

— Как вам угодно, — он улыбнулся и вдруг потянулся к пуговицам. — Ладно. Убедили.

— Я не…

— Вы уговорили, — он расстегнул первую пуговицу, затем вторую. — Я не желаю, чтобы вы мыслили, будто я…

— Я ничего не мыслю! — перебил я, но смотрел в сторону. — Мне всё едино.

— Разумеется, — он скинул рубашку, и я краем глаза приметил, как он закутывается в одеяло. — Теперь вы довольны?

Я оборотился. Он сидел в кресле, закутанный в толстое шерстяное одеяло, из коего торчала лишь голова. Вид его был забавен и нелеп.

— Вполне, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал безучастно.

— А сами? — он кивнул на моё пальто. — Вы также мокры.

— Я потерплю.

— Не глупите, — он протянул руку к другому одеялу, лежащему на спинке стула. — Вот. Снимайте. Я отвернусь.

— Осаму, я…

— Фёдор, — он строго воззрился на меня. — В России все мужики в бане ходят голышом или вы лжёте?

Я вздохнул. Он смотрел на меня с ожиданием, и я понимал, что препираться бесполезно.

— Отвернитесь, — молвил я.

Он послушно оборотился к камину, а я, мысленно кляня всё на свете, скинул мокрую одежду. Холодный воздух коснулся тела, и я поспешно укутался в одеяло.

Я опустился в соседнее кресло против камина и долго взирал на спокойное пламя, пожиравшее дерево, бумагу, быть может, чьи-то записи или забытые письма. Думы мои витали впустую, лишь изредка в глубине души всплывали обрывки тревожного сна. Осаму… Порок… Розы. Да, сие, несомненно, было воплощением самого японца, но я не мог понять, отчего мне привиделось нечто подобное. С тех пор, как в мою жизнь явился спутник, я стал как будто человечнее, стал чувствовать даже более, нежели несколько десятков лет назад. Это тяготило и в то же время заставляло призадуматься.

Какую же роль играет Осаму в моей жизни с самого начала нашего странствия? Кто он? Хула, юноша, утративший смысл существования, шут или сентиментальный мечтатель? Что он таит в себе? Догадывается ли он о том, кто я есмь?

Пламя в камине догорало, и последние угли тлели тихим, уютным светом. Одежда наша, развешанная на спинках кресел, почти высохла, и в комнате пахло дымом.

Осаму сидел в своём кресле, закутанный в одеяло, и смотрел на меня. Взор его был рассеян, но я чуял, что он выжидает.

— Фёдор, — молвил он наконец. — Высохли уже. Пойдёмте.

— Далеко ли? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Куда очи глядят… На рынок. Надобно же провиантом запастись. И вообще, — он зевнул и потянулся, — я изголодался маленько. А в гостинице, судя по всему, кормят лишь завтраком.

Я не ответил. Мысли мои были заняты иным.

— Фёдор? — Осаму наклонил голову, заглядывая мне в лик. — Вы голодны?

— Не алчу.

— А я ведь никогда не видел, чтоб вы ели… — он скептически оглядел меня с ног до головы, явно подозревая меня в чём-то. Сердце моё, должно быть, замерло.

— Я просто не ем на людях…

— Ах, я понял… — Осаму медленно поднялся, укутавшись в одеяло поплотнее. — Я разгадал ваш главный секрет. Всё стало на свои места!

Я нервно сглотнул, взирая на него в упор. Да, давайте же, скажите, что вы знаете всё. Отсеките, словно голову с плеч. Я, конечно, не готов, но смирюсь и, быть может, вновь обрету своё горькое одиночество.

— Вы… — Он отошёл на несколько шагов и уставил на меня палец, словно всенародно позорив. — Вампир!

— Что?

— Потому вы и сохранили мне жизнь. Должно быть, кровь живого существа слаще..

— У вас с голодухи голова набекрень пошла? — выпалил я, чувствуя, как нелепая, почти детская улыбка помимо воли ползёт на губы. Неловкость душила меня, а он, лукавый бес, взирал с торжеством, явно наслаждаясь моим замешательством.

— Ну что вы! — голос его звенел озорством. — Просто мысли вслух. А вы побледнели. Стало быть, я близок к истине?

— Не говорите глупостей, — буркнул я, отворачиваясь к камину. — Вы бредите с голодухи, вот и всё.