Syndrom 4

4.2

Утреннее солнце так и не появлялось из дымчатых туч. Ливень обрушился на город страшный и беспощадный, покрывая каждый дюйм земли, каждую травинку и проникая, казалось, в самую душу, бешено стуча огромными каплями по стенам. В комнате было тихо. Дазай всё ещё спал, хотя на старых, угнетающе тикающих часах давно перевалило за полдень. Мне показалось странным, как он ещё не взвыл от голода: мы порядочно голодали уже дня два. Всё же я предложил экономить даже на еде. Конечно он был опечален, но прекрасно понимал, что это необходимость.

Однако японец не знает, что я неплохо заработал в поезде, обчистив ту шайку горе-шулеров.

Увы, выйти на улицу в поисках провизии было сущим безумством — потоки воды низвергались с небес сплошной стеной. И всё же мысль подвергнуть опасности здоровье спутника и, возможно, заслужить его уважение столь великодушным поступком, как покупка еды, не давала мне покоя. Я уже представлял его щенячьи, виноватые глаза и растерянное лицо, готовое расплакаться от трогательности. И с каких пор меня волнует это? Нет, не волнует. Так, эксперимент, не более.

Я накинул пальто и двинулся к двери. Дождь не прекращался, и, казалось, с каждой мыслью о его присутствии он усиливался втрое. Но я всё же решился и вышел.

Волосы мои вмиг намокли и прилипли к лицу, в сапоги набралась вода. Я пробыл под дождём всего несколько мгновений, а уже промок до нитки. К счастью, ближайшая лавка обнаружилась буквально по соседству. Я нырнул в неё, укрывшись от природной истерики.

Маленький колокольчик над дверью звякнул, возвещая о моём появлении. Лавка оказалась тесной, но уютной, из тех старых бакалейных заведений, что ещё держатся семьёй и передаются из поколения в поколение .

Вдоль стен тянулись деревянные полки, уставленные всевозможными товарами. В центре возвышалась массивная стойка с медными весами и набором гирь, здесь всё ещё взвешивали сыпучие продукты, насыпая их в бумажные пакеты. За прилавком висели связки трав, а в стеклянных витринах поблёскивали банки с вареньем и конфитюрами.

Чего здесь только не было! В больших полотняных мешках были мука, сахар, крупы, бобы и зерновой кофе . На полках аккуратными рядами выстроились бутылки с растительным маслом, уксусом и, отдельная гордость бельгийцев, местным пивом, тёмным и светлым, в тяжёлых керамических бутылках . Чуть поодаль стояли стеклянные банки с соленьями и маринованными овощами.

В углу, на отдельном столике, красовались коробки с знаменитым бельгийским шоколадом, что уже тогда славился на всю Европу . Рядом лежали стопки вафель, завёрнутых в вощёную бумагу, ещё один местный деликатес, который ещё вчера встретил нас своим сладким запахом.

В углу, у входа, стояли коробки с мылом, свечами и керосиновыми лампами – всё необходимое для небогатого быта .

Хозяин лавки, пожилой мужчина с седыми бакенбардами, взглянул на меня с лёгким удивлением: промокший чужак был здесь редкостью. Но вида не подал, лишь кивнул и продолжил раскладывать товар.

Я оглядел это изобилие и прикинул, что взять. С одной стороны, хотелось побаловать изголодавшегося японца чем-то особенным. С другой не стоило забывать об экономии.

— Мне, — начал я, стараясь говорить отчётливо, — буханку хлеба, половину.

Хозяин кивнул, ловко отрезал ломоть хлеба, взвесил, завернул в пергамент.

— Ещё что?

Я задумался. Дазай наверняка оценил бы что-нибудь сдобное.

— Возьму вафель. И... — я поколебался, — шоколаду. Самого простого.

Фламандец улыбнулся:

— Для дамы?

— Для спутника.. — буркнул я, чувствуя себя неловко.

Он понимающе хмыкнул и добавил к покупкам ещё пару красных, налитых, пахнущих сладостью яблок.

Я расплатился, спрятал свёртки под пальто и шагнул обратно под дождь. Теперь бежать предстояло в обратную сторону, и я мысленно готовился к новой порции ледяного душа. Но в груди почему-то теплело от мысли, как Осаму распахнёт глаза, увидев всё это богатство. И пусть твердит потом, что я бессердечный циник.

Через какое-то время я добрался до нашей скудной комнатушки. Дазай по-прежнему безмятежно посапывал, свернувшись калачиком на своей койке. Неужели на него нашёл голодный обморок? Я сложил провизию на тумбочку и потрепал Осаму за плечо. Никакой реакции. То есть я перешагнул через свою гордость, промок до нитки, а он даже не соизволит раскрыть очей? Я вздохнул, стоя над его душой, потом покашлял, разумеется, на меня опять не обратили внимания. Я присел на край его кровати, и тут что-то в голове шепнуло мне коснуться его запястья. Прямо как тогда, в тот самый день в Париже. Тот же голос в моей голове, звенящий о черепную коробку...

Я потянулся к его руке, забинтованной, тонкой. Я даже доныне не обращал внимания на то, что бинты уже далеко не первой свежести, пожелтели и истрепались. И зачем они ему? Он самурай, или что-то в этом роде? Я коснулся кончиками пальцев его руки, скользя ближе к внутренней стороне, туда, где бьётся артерия.

Пульс был ровный. Даже слишком ровный. Не как тогда. В тот миг я даже усомнился, он ли покоится со мной в одной комнате, или его подменили?

— Дазай, — окликнул я вполголоса. — Проснитесь.

Ответа не последовало. Только краем глаза я заметил, как дрогнули его губы. То ли усмешку давит, то ли правда спит и видит сны. Опять ребячество...

— У меня есть для вас... презент, — произнёс я с расстановкой. — Неужели будете игнорировать меня?

Снова молчание. Меня это начинало злить, но я всеми силами старался подавить раздражение. Оставил его в покое, пусть досыпает, коли может себе позволить. Какой смысл бодрствовать, если целый день придётся сидеть и смотреть на этот бесконечный ливень?

Я перешёл к своей койке и достал из дорожной сумки икону Божией Матери – единственное, что захватил с собой из дома. Из той, прежней России, которую раздирает революционное безумие. Нашла на меня тоска по Родине... Хотелось бы вернуться, да делать там нечего. Убьют. Нет резона отстаивать свои идеалы там, где брешут одни бездушные псы. Мне ли не знать.. Гапон, работавший во благо, и тот был уничтожен.

Я бережно смахнул пылинки с иконы, что, верно, осыпали деревянную ризу ещё на полке в родном доме. Раскаивался я перед святыми, что не смог отстоять их честь... И даже убийцу не смог покарать собственноручно... Но зато сия похоть, так же как гордыня и чревоугодие, расплатится своей кровью. По крайней мере, я искренне на это надеюсь. В таком случае остаётся покарать ещё четыре греха... И тогда, быть может, Господь явится ко мне и даст новое поручение, как было доселе?

Я почувствовал, как койка отяжелела под ещё одним весом. Поднял глаза. Да, проснулся наконец. Дазай протирал глаза и смотрел прямиком на икону в моих руках. Зевая, проговорил:

— Странный у вас вкус...

— Вы о чём?

— В женщинах... Эта как будто чем-то больна.

Мои глаза расширились от чувств смешанных, но по преимуществу негативных.

— Это святой лик, Дазай! — Голос мой зазвучал жёстко. — У вас в Японии нет притчи, что слишком распущенный язык Боженька отрезает?

— Нет, у нас нет Боженьки. В синтоизме вообще богов не водится. Так, духи природы, ками... Они, знаете, и наказать могут, но скорее за осквернение святынь, а не за болтовню.

— Вы сейчас так и сделали.. Язык это инструмент, данный для молитв и утешения.

— Сугубо для вас. Мне язык нужен чтобы выводить вас из себя, — издевательски протянул Дазай и прищурился.

— Да как вам угодно! Только имейте в виду, терпенье не вечно.

— А мне и интересно, что будет если довести вас до предела, м?

— Заставлю молить о пощаде и выучить Отче наш. Даже во сне молиться будете, — я мечтательно вздохнул и устремил свой взор в потолок, — кстати, вы голодны?

— Как вы перешагнули с темы! — Дазай встрепенулся на мгновение, а потом также погас, — честно, я уже забыл каково это чувствовать себя сытым. Единственный вкус, какой я помню это.. Желчь.. — закончил Дазай, и в голосе его проскользнула такая неподдельная горечь, что я на мгновение забыл о своей иконе.

Я перевёл взгляд с потолка на него. Он сидел, ссутулившись, обхватив колени руками, и смотрел куда-то в пол, словно там, в щелях между половицами, прятались все его потерянные надежды.

— Желчь, значит, — повторил я задумчиво. — Плохая память. Особенно если вспоминать её на голодный желудок.

Я поднялся, подошёл к тумбочке и развернул свёртки. Хлеб, яблоки, вафли, шоколад – всё это лежало перед ним, как дары волхвов.

Осаму поднял глаза. В них мелькнуло удивление, потом недоверие, а потом что-то очень похожее на детскую обиду.

— Это... Для меня? Но как же экономия? Вы же сами говорили...

— Экономия экономией, — перебил я, отворачиваясь, чтобы не видеть его сияние глаз, — но если мой спутник рухнет в голодный обморок, тащить его на себе по брюссельским мостовым удовольствие ниже среднего. Так что ешьте. Не заставляйте меня чувствовать себя дураком, промокшим до нитки ради вашей никчёмной особы.

Он молчал. Я чувствовал его тяжёлый, недоверчивый, но постепенно теплеющий взгляд спиной.

— Фёдор... — начал он, и голос его вдруг сделался хриплым.

— Не смейте, — оборвал я, резко оборачиваясь. — Не смейте благодарить. Не смейте пускать слюни и говорить, какой я замечательный. Я сделал это исключительно из практических соображений.

— Я и не собирался, — вдруг фыркнул он, и в голосе прорезались привычные нотки. — Я хотел спросить: а шоколад вы тоже из практических соображений купили?

Он уже разворачивал плитку, с блаженством вдыхая запах какао. Глаза его блестели то ли от подступающих слёз, то ли от предвкушения.

— Шоколад, — сказал я назидательно, — улучшает настроение и повышает работоспособность. Если вы будете меньше ныть, возможно, мы доживём до следующей страны без эксцессов.

— Ах, вот оно что, — он отломил кусочек, отправил в рот и зажмурился, словно кот на солнце. — Божественно... Если ваш Бог есть, он должен жить в Бельгии и питаться этим шоколадом.

— Не богохульствуйте за едой, — буркнул я, но беззлобно. — Как говорится на моей Родине: «Когда я ем, я глух и нем».

Он послушно кивнул, но молчание длилось недолго.

— Фёдор, — позвал он с набитым ртом.

— М?

— Вы... правда промокли до нитки? Из-за меня?

Я вздохнул и посмотрел на свои сапоги, из которых до сих пор хлюпало при каждом шаге.

— Как видите.

— Теперь мне даже стыдно, — он картинно прижал руку к груди, — зачем вы ставите меня в неловкое положение?

— Осаму, молчать!

Дазай лишь закатил глаза, не прекращая издевательски улыбаться, но даже в этой издёвке читалась благодарность, такая же трогательная и детская, как и всё в этом странном человеке. Но всё же японец не спешил замолкать:

— Я могу отдать вам свою обувь. А то простудитесь. А знаете ли... — Он повысил тон, передразнивая меня: — Тащить вас на себе по брюссельским мостовым удовольствие ниже среднего.

Я фыркнул, пряча улыбку. А за окном всё так же лил дождь, но в комнате вдруг стало теплее.

— А вы с босыми ногами будете? К слову, мне от вас ничего не нужно.

— Я уже давно понял, что я для вас просто зверёк, который ходит по пятам. — Он вздохнул с преувеличенной трагичностью, — но, Фёдор, я же буду вас уговаривать! Или, коль брезгуете, я могу вам отдать шерстяные носки.

— И откуда у вас такая... роскошь? Из Японии?

— Нет, — он заговорщицки понизил голос, — в поезде украл у одного из пассажиров.

Я хотел было накричать на него, но тот быстро метнулся к своим вещам и бросил мне пару шерстяных, мягких, явно дорогих носков.

— Не благодарите, — он опять передразнил мою же интонацию. — Я это делаю исключительно из практических соображений.

Я посмотрел на носки, потом на него. Он уже снова жевал вафли, делая вид, что ничего не произошло.

— Знаете, Осаму, — сказал я, отложив сий хабар, — из вас вышел бы отличный вор, но ничтожный актёр.

— Это комплимент? — не оборачиваясь, спросил он.

— Это наблюдение.

За окном шумел дождь, в комнате пахло шоколадом и свежим хлебом, а я вдруг поймал себя на мысли, что уже не помню, когда в последний раз чувствовал себя... почти дома. Хотя дома у меня не было уже много лет.

— Фёдор, — снова подал голос Дазай, доедая вафлю.

— Ну что ещё?

— Как день проведём?

Я помолчал, глядя, как дождевые капли стекают по мутному стеклу.

— По всей видимости, никак.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Только присел на свою койку и уставился в потолок.

— А завтра?

— Завтра, если дождь кончится, пойдём искать работу.

— Работу? Какую?

— Не знаю. Карты тасовать, например. Или носки воровать. У вас неплохо получается.

Он рассмеялся легко, искренне, и в этом не было горечи, лишь благодарность, которую он так старательно прятал за своими дурацкими шутками.