Syndrom 4

4.1

Из-за двери донёсся нарастающий гул голосов, топот множества ног, и через мгновение дверь тамбура распахнулась, явив нам кондуктора и за его спиной десяток перепуганных пассажиров, что толпились в проходе, вытягивая шеи.

Кондуктор замер на пороге. Лицо его медленно наливалось бледностью, глаза округлялись, рот приоткрылся в немом изумлении. За его спиной ахнула женщина, кто-то истерически вскрикнул, мужчина поспешил подхватить свою супругу, которая лишилась чувств.

Картина, представшая перед ними, была весьма странной: на полу тамбура ничком лежал убийца, без сознания, голова его неестественно подвернулась, руки раскинуты в стороны. Рядом валялась тяжёлая плашка – орудие, которым Дазай сбил его с ног. Чуть поодаль, прислонившись к стене, стоял я, спокойный, с руками в карманах, а напротив Осаму. На удивление, вид у него был самый безмятежный, словно он всякий день занимается чем-то подобным.

— Боже милостивый... — выдохнул кондуктор. — Что здесь произошло?!

Я шагнул вперёд, загораживая собой Дазая. Голос мой звучал почти скучающе:

— Этот человек – преступник. Он напал на меня, моему спутнику пришлось вмешаться. Убийца обезврежен и дожидается правосудия.

— Обезврежен? — пискнула какая-то дама в кружевах, выглядывая из-за плеча кондуктора. — Он мёртв?

— Без сознания, — уточнил я. — Но надолго ли – не мне судить.

Толпа загудела, заколыхалась. Кто-то требовал объяснений, кто-то рвался посмотреть на тело, кто-то, напротив, пятился прочь, зажимая рот платком. Кондуктор, собрав остатки достоинства, шагнул внутрь, бросил быстрый взгляд на распростёртую фигуру, на плашку, на нас и сглотнул.

— Вы... вы уверены, что это он? — выдавил он.

— Абсолютно.

Дазай шагнул ко мне, встал плечом к плечу и присоединился к разговору:

— Не могу поклясться, что это он, но большая часть улик указывает на этого господина. Первое: уборная во втором классе. Кто-то очень хотел посетить укромное местечко, да только в тот момент не случилось. Парень явно был не в себе, громко выругался и на ходу спрятал окровавленные перчатки в вентиляции. И, кстати, весьма опрометчиво с его стороны: как только я вышел, эти зловонные тряпки упали мне прямо на голову. Как я узнал, что это был именно он? По голосу. Поговорив со всеми в поезде, я сопоставил всё – такой голос лишь у одного пассажира, а именно у преступника. Второе: поведение. Я заметил, как он успокоился после убийства, словно камень с души свалился. И третье: на его жилете остались светлые волоски точь-в-точь такие же, как у жертвы.

Кондуктор переводил взгляд с меня на Дазая. Я добавил и свои улики к сказанному, и, кажется, до него наконец дошло, что мы говорим правду.

— Господа... — начал он, но я перебил:

— Нам нужно уединённое купе. До прибытия полиции мы не намерены общаться с толпой. А этому, — я кивнул на бессознательное тело, — свяжите руки и присмотрите, чтобы не очнулся раньше времени.

Кондуктор засуетился, подзывая помощников. Толпа неохотно расступалась, пропуская нас, но взгляды их испуганные, любопытные, недоверчивые, ещё долго сверлили нам спины, когда мы под конвоем направлялись в пустующее купе первого класса.

Дазай молчал. Только когда дверь за нами закрылась и мы остались одни, он выдохнул, опустился на свое место и с улыбкой посмотрел на меня.

— Фёдор. И как бы посмотрел ваш Бог на меня сейчас?

Я встал напротив, сложив руки на груди.

— Вы спасли мне жизнь. И остановили убийцу. В чём ваш грех?

— То есть два добрых дела перевешивают одно прегрешение? — Он усмехнулся. — Весьма удобно. Место в раю, выходит, не так уж сложно заполучить.

— Сейчас не время богохульствовать, Осаму. Мы только достигли Брюсселя, а уже угодили в переплёт.

Он не ответил. Только закрыл глаза и откинул голову назад. А я ждал, когда поезд прибудет на станцию, где нас встретит милиция, новые вопросы и, возможно, очередная глава нашего странного путешествия.

Наконец мы оказались на перроне в чужой стране, с иными обычаями и незнакомой речью. Убийцу выволокли из вагона, грубо придерживая за руки. Он что-то истерически выкрикивал: «Нет! Это не я! Я не убивал!», но никто не слушал бред обезумевшего. Только на меня нашла глухая тоска. Я не смог собственноручно отправить эту тварь в ад, теперь лишь приговор лишит его жизни, но не моя рука.

— Фёдор, — голос Осаму вырвал меня из мрачных раздумий, — как быть с нашим пари?

Губы мои тронула усмешка.

— И в какой момент вы поняли, что это он?

— В тот же, что и вы... — Он пожал плечами. — В груди что-то кольнуло. Наверное, чувство двойного проигрыша.

Мы двинулись вперёд, и какое-то время шли молча, понимая друг друга без слов. Значит, никто не победил, и условия спора аннулируются сами собой.

По улицам Брюсселя торопливо двигались сотни ног, мелькали чужие лица, прохожие то и дело задевали плечами, едва не сбивая с ног. И главное ни одного коренного жителя, сплошь чужеземцы, такие же, как мы с Дазаем. Спутник мой, уже в приподнятом настроении, с любопытством озирал новые земли. Всё тот беспечный романтик, каким я его видел в нашу первую встречу.

Мы направились на поиски самой дешёвой гостиницы, чтобы переждать ночь, а там – будь что будет.

По правде говоря, исследовать вдоль и поперёк чужие края не хотелось. Все мои истинные годы лишь об одном молили.. об упокоении. Если внешне признаки старости миновали меня, то внутри я уже давно сгнил и почиваю в могиле.

Мы брели по брюссельским улицам, то и дело уступая дорогу спешащим прохожим. Город встретил нас серым небом, мокрой брусчаткой и запахом жареных вафель, который раздражающе щекотал ноздри. Дазай вертел головой, впитывая новые впечатления, а я чувствовал лишь тяжесть в ногах и пустоту в груди.

Мы нашли гостиницу на окраине. Дешёвую, с облупившейся вывеской и скрипучей лестницей. Хозяин, толстый фламандец, даже не поинтересовался документами, только взял деньги и протянул ключ.

— Номер шесть, на втором этаже. Вода в конце коридора.

Комната оказалась крошечной: две койки, тумбочка, умывальник и окно во внутренний дворик, где сушилось бельё. Дазай плюхнулся на кровать, закинул руки за голову.

— Ну вот, Фёдор, мы снова в ночлежке, как в старые добрые. Только теперь в бельгийской. Прогресс?

Я сел напротив, снял пальто. Лицо моё выражало лишь усталость и лёгкое раздражение.

— Замолчите, Дазай. Нет у меня желания с вами говорить сейчас.

Осаму приподнялся на локте и уставился на меня, словно щенок, которого ужалила оса.

— Вы явно не в духе. Что ж, отдыхайте. Желаю вам, чтоб во всей красе приснилось, как чудище на эшафот восходит!

Я промолчал, глядя в окно. Серые простыни колыхались на ветру, словно призраки. Глубоко вздохнув, я растянулся на своей койке, подложив руку под щёку. Японец ещё долго бодрствовал, пытался разговорить меня или что-то рассказывал, я не придавал ни единому его слову значения.

— Фёдор, давайте пари.

— Дазай... На койку. Ничком. Или я...

— Что вы? Что вы? Напугать меня вздумали?

На очередные провокации я лишь закрыл глаза, повернулся к нему спиной и полностью проигнорировал. Тот же через какое-то время замолк. Сущий попугай! Только в клетку не посадишь и полотном не накроешь. И что его так взбодрило? Казалось мне, после сегодняшнего он поникнет и вновь погрузится в самобичевание.

— Знаете, — опять пронёсся голос японца, — я же рассказал вам всю свою подноготную. Несколько лет хранил обет молчания, ведь не мог никому доверять.

Я не выдержал. Разговор вновь зашёл в неудобное мне русло. Схватил подушку и запустил прямо в него. Попала точнёхонько в лицо. Дазай на несколько секунд застыл, о чём-то глубоко задумался, сделал вид, что оскорбился, а потом зловеще захихикал.

— Благодарю, Фёдор. Будет что под ноги подложить.

За окном стемнело. Подушка с криками и воплями всё же оказалась под моей головой. Мы лежали каждый на своей койке, слушая, как за стеной кто-то играет на аккордеоне грустную мелодию. Бельгия, чужая страна, приняла нас равнодушно, как принимает всех скитальцев.

В кромешной тьме я никак не мог сомкнуть очей. Господь не позволил мне покарать убийцу. Быть может, он и не причастен к этому преступлению? Потому и не получил наказания тотчас? Мысль эта лихорадила, не давала покоя, пока Дазай тихо и беззаботно посапывал после битвы за скудную подушку.