Syndrom 3

3.1

Утро следующего дня

Всю минувшую ночь не смог сомкнуть очей. Сидел на продавленной раскладушке, прислонившись спиной к сырой стене, и смотрел, как серый, унылый рассвет медленно выплывает из-за парижских крыш. Господин Дазай всё это время спал без задних ног на своей койке. Я перетащил его туда ещё затемно, когда мы возвратились в ночлежку. Он метался, бормотал что-то нечленораздельное, временами хмурился, вздрагивал, но не приходил в себя.

Я же сидел и размышлял. О мадмуазель Рейн, остывшей в роскошной розовой гостинной. О её инвективах против японца. И о том, что ныне делать с этим. Я решил для себя, что некоторые вещи лучше оставить в затишье, по крайней мере, до поры до времени.

Когда первые бледные лучи солнца коснулись лица господина Дазая, он отпрянул от вечного сна. Сначала сморщился, словно от боли, потом приоткрыл глаза, мутные, красные, с лопнувшими капиллярами.

— Где я? — прохрипел он едва слышно.

— Всё там же, — ответил я, не меняя позы, — в Париже. В том же мире, который вы пытались покинуть минувшей ночью.

Он застонал, прижал ладонь ко лбу, попытался сесть и тут же рухнул обратно на подушку.

— По мне... точно табуном лошадей прошлись... — прошептал он, — что вчера было? Я помню только... мадмуазель Рейн... поцелуй... И очень скверные слова...

Японец через силу, с заметным трудом, приподнялся на койке и принялся лихорадочно обыскивать собственные карманы.

— Хотите фокус? — осведомился я, с точностью воспроизведя ту самую интонацию, с какою мой спутник изволил обращаться ко мне тем вечером в наркотическом припадке.

— Да подождите вы со своим ребячеством! — досадливо отмахнулся он, продолжая шарить по карманам. — Где же она...

Я медленно, с расстановкой, извлёк из кармана ту самую пустую ампулу, бережно завёрнутую в бумажный свёрток, и протянул её господину Дазаю. Он вздрогнул от неожиданности, изумлённо вскинул брови и тотчас принял её из моих рук.

— Так значит, вы знаете, что это?

— Эфедрон, — выдохнул он, вертя стекляшку, — ужасное вещество. Мне доводилось слышать о нём ещё в Японии... Но воочию не сталкивался. Один мой знакомый..

Японец тут же печально потускнел, лицо его омрачилось какой-то глубокой, давней тенью.

— Жаль! —Произнёс он после долгой паузы, и в голосе его послышалась странная, почти болезненная нотка, — я надеялся, что мадмуазель Рейн воспользуется чем-то более едким, нежели простым наркотиком. Мышьяком, например. Или стрихнином. Это было бы... изящнее. А эфедрон... — Он горько усмехнулся, — слишком вульгарно для такой женщины..

— Значит, вы знали, что вас отравят, но всё равно пришли? — Мой голос сел от раздражения и подступающего к горлу гнева, — вы в своём уме?

— Хах, — издал он этот смешок, столь нелепый, сколь и неуместный, но глаза его оставались серьёзны, — Прошу прощения за этот спектакль... Вероятно, я доставил вам слишком много неудобств. В тот самый момент во мне даже проснулась совесть.. Но я быстро передумал. Знаете ли, мне всегда хотелось покончить жизнь самоубийством вместе с красивой дамой... Этакое романтическое безумство, в духе старых французских романов. А она... — Он досадливо поморщился, — чёрт её побрал! Знали бы вы, как я был счастлив, узрев, как она коварно обменивалась с каким-то подозрительным мужчиной, приобретая тот самый яд. Сердце моё никогда ещё не колотилось так, готовое разорвать ничтожную грудь... Я подумал: вот она, та, что понимает меня как никто другой. Наконец-то нашлась женщина, готовая разделить со мной этот последний, самый интимный миг.

Я слушал его и не верил ушам своим. Губы мои сами собой приоткрылись от изумления.

— Вы ещё и следили за этой особой..— вымолвил я, с трудом подбирая слова. — Вы намеренно подвергли себя смертельной опасности? Ликовали, узрев яд у неё в руках? Вы безумны.

— А как же иначе? — Он пожал плечами с таким видом, словно речь шла о сущих пустяках. — Мне же нужно знать, чем интересуется любимая женщина. Хотя, по правде говоря, в глубине души мне было решительно всё равно на неё. Просто... Хотелось произвести впечатление. Так, для самолюбия.

— Могли бы предупредить о ваших планах, — сказал я с укором, — дабы я не бегал в волнениях за вами по всему особняку.

Господин Дазай вздрогнул от услышанного. Он опустил глаза, и в лице его появилось такое выражение, будто его застали за чем-то постыдным.

— Хм? — переспросил он тихо, не поднимая глаз. — То есть вы старались сберечь меня?

Он замолчал, комкая в пальцах край одеяла. Видно было, как ему было тревожно думать о чем то подобном, по-настоящему, не театрально, как обычно. Таким я его ещё не видел.

— Что ж, — продолжил он ещё тише, — тогда я, должно быть, перед вами в долгу, — он отвернулся к стене, разглядывая проступающие трещины с таким видом, будто это самое интересное зрелище в его жизни. — Я поражён. Мне казалось... вам всё равно на меня.

Я опешил. Нахмурился, чувствуя, как голос невольно повышается:

— Опуститесь с небес на землю, Осаму! Мне действительно ровным счётом на вас. Пока вы мой спутник — вы просто человек, с которым я делю кров и хлеб.

Он всё ещё не смотрел на меня. А когда заговорил, голос его звучал глухо, с каким-то странным загадочным тоном:

— Ах, значит, теперь по имени? — Он улыбнулся и поднял на меня глаза, и в них мелькало что то грустное, — тогда встречный вопрос к вам, Фёдор. А какой от меня прок? Вы же сами без проблем можете шагать куда угодно и без меня. Я для вас просто обуза, верно?

Он помолчал, а потом добавил тихо, но с каким-то пронзительным, обезоруживающим тоном:

— И всё же... Вы не бросили меня. Почему?

Я почувствовал, как желваки заходили на скулах.

— Вы не в состоянии позаботиться о себе сами, — отрезал я, — ибо без присмотра вы вляпаетесь в такие неприятности, из которых не выберетесь. В этом мире и без того достаточно мертвецов. Незачем плодить новых по собственной беспечности.

— Вот оно что, — он улыбнулся, но печально, — значит, дело только в практичности? Ни капли симпатии?

— Ни капли, — отрезал я жёстко. — Только расчёт.

— И часто вы рассчитываете на тех, кто мечтает умереть в объятиях первой встречной?

Я промолчал. Он смотрел на меня выжидающе, и в этом взгляде было что-то такое, отчего хотелось просто встать и уйти.

— Знаете, Фёдор, — произнёс он вдруг мягко, почти ласково, — я ведь тоже за вами побежал бы. Если б вы пропали. Странно, да? Совсем вас не знаю, а побежал бы.

— Закройте свой рот, — прошипел я, чувствуя, как самому становится не по себе от столь откровенного разговора, — не говорите ерунды.

— Это не ерунда. Это правда. И вам, кажется, она не нравится. Потому что тогда придётся признать, что и вы ко мне... ну хоть чуточку...

— Ничуточки! Вы мне никто! Просто попутчик! Случайный человек! Не воображайте лишнего!

Мое гневное заявление никак не смутило. Дазай лишь улыбнулся той самой своей загадочной улыбкой и откинулся на подушку, глядя в потолок.

— Как скажете, Фёдор. Как скажете.

И в этой его покорности было больше вызова, чем принятия.

— Отбросьте эту дурь из своей головы, — проговорил я, явно упрекая молодого человека, который уже мечтательно уставился в потолок с видом полнейшего удовлетворения, — вы мне подозрительны, если уж на то пошло. Вам же так хочется знать истинные мои побуждения? Я вам скажу прямо: я с вами только из жалости. Из одной лишь жалости к существу, неспособному позаботиться о себе самостоятельно.

Японец даже бровью не повёл. Он выглядел так, словно был собою доволен, до неприличия, до омерзения доволен. Но из-за чего? Неужели малейшая доля неравнодушия, крохотная искра участия способна заставить его дышать полною грудью?

— И в чём же я вам подозрителен? — спросил он, не меняя позы и продолжая разглядывать потолок, — в том, что вчера наговорил под действием этой дряни? В том, что вообще связался с женщиной, которая едва не отправила меня на тот свет? — Он повернул голову и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, — я всё вижу по вашим глазам, Фёдор. Вы смотрите на меня как-то иначе. Точно так же, как люди на моей Родине. Только вы иного поля ягодка. Вы мечетесь меж двух огней, в сомнениях.Хотите верить, но не можете. Хотите осудить, но что-то мешает.

— Вы несомненно наговорили кучу глупостей, пока были в беспамятстве. Что-то о Японии, о каких-то женщинах, о том, что вы вовсе не тот, за кого себя выдаёте, — я пожал плечами, — но буду откровенен. Мне плевать.

Японец приподнялся на локте, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на торжество, но не злое, не надменное, а какое-то... детское, что ли.

—А скажите-ка, Фёдор, — продолжил он тихо, — вы потому со мной, что жалеете? Или потому, что во мне видите что-то родственное? Тоже отверженного? Тоже не такого, как остальные?

— Прекратите этот вздор, — я уже не знал куда себя деть, дабы прекратить это пустой диалог. Почему он решил, что может себе позволить провернуть нечто подобное со мной? — Философствовать будете, когда встанете на ноги. Сейчас вам нужно прийти в себя. У нас мало времени.

— Времени? Для чего?

Я обернулся и посмотрел на него в упор:

— Для того, чтобы покинуть Париж.

Японец резко переменился, вспомнив о сегодняшнем рейсе. Не стал продолжать спор, видимо, уж слишком сильно хотел поскорее покинуть Париж. Он лишь кивнул и, превозмогая головокружение, начал подниматься с койки. А я смотрел на него и думал: как мне дальше управляться с этим недоразумением?

Раннее утро дышало прохладой, сырой и унылой, какою только и может дышать Париж в феврале месяце. На озябшем перроне, не видно было ни души, лишь редкие фонари ещё горели тусклым желтоватым светом, да ветер гонял по камням обрывки газет и окурки. Дазай весь сжался, глубже пряча шею в воротник пальто, и то и дело поёживался от пронизывающего сквозняка, что гулял меж вагонов. Я же, рождённый в студёной Москве, сызмальства привык к трескучим морозам и колючим метелям. Здешняя сырость казалась мне сущим пустяком, почти благодатью.

Мы ещё ранее порешили: после всех парижских злоключений, кои едва не стоили моему спутнику жизни, направимся в Бельгию. Дазай, признаться, не слишком оценил парижскую самобытность. Город любви обернулся для него городом разочарований, а встреча с мадмуазель Рейн и вовсе оставила горький осадок.

— Что ж, Фёдор, — проговорил он сдавленно от холода, — надеюсь, в «мастерской Европы», судьба не сотворит с нами чего то столь страшного..

—Давайте на сей раз без коварных особей?

—Я обязательно подумаю над вашей просьбой, но за исполнение не ручаюсь.

Я лишь кивнул, бросив прощальный взгляд на Париж, что оставался за спиной. Город, в котором я оставил ещё одну мёртвую душу и ничуть о том не жалел.

Поезд прибывал на рассвете. Ещё издали, сквозь серую пелену утреннего тумана, донёсся тяжёлый, протяжный гудок. Колёса мерно отстукивали последние такты своего бесконечного пути, выбивая искры из рельсов, и наконец состав, вздрогнув всем своим длинным телом, замер у перрона.

Снаружи поезд выглядел внушительно и сурово: почти чёрные вагоны с облупившейся кое-где краскою, тяжёлые буфера, запотевшие стёкла, за которыми угадывались смутные силуэты пассажиров. Вагоны первого класса блистали чистыми стёклами и латунными поручнями, тогда как второму классу достались обшарпанные стенки и наледь на окнах. На боках вагонов виднелись таблички с названиями городов: Париж — Брюссель и далее, мельче, незнакомые мне имена.

Внутри же царил особый, дорожный мирок. Вагон второго класса, в котором мы ехали, был тесен, но опрятен. Деревянные лавки, обитые тёмно-бордовым плюшем, тянулись вдоль окон. Напротив друг друга располагались места, так что пассажиры сидели лицом к лицу, волей-неволей становясь соседями на время пути. В углах вагона, у самого выхода, громоздились чемоданы и саквояжи, над ними на крючках висели пальто и шляпы. В проходе то и дело кружили кондукторы в форменных фуражках, проверяя билеты. Воздух был спёртым, тяжёлым, смесь табачного дыма, дешёвых духов, машинного масла и сырости, что просачивалась сквозь щели.

Я сидел у окна, наблюдая, как медленно уплывает назад перрон, провожающие, суетливые носильщики с тележками, груды багажа. Дазай, устроившись напротив, дремал, прислонившись виском к холодному стеклу. Дыхание его было ровным, лицо безмятежным, впервые за всё время он выглядел почти спокойным. Лишь изредка вздрагивал, когда поезд, набирая ход, начинал мерно покачивать вагоны.

Где-то в тамбуре хлопнула дверь, и состав, лязгнув сцепками, окончательно тронулся в путь, унося нас прочь от Франции в Бельгию, к новым дорогам и неизвестности.

Маршрут наш составлял около трёх часов, но спустя уже минут двадцать мерный перестук колёс начал невыносимо надоедать, убаюкивая и одновременно раздражая своей монотонностью. Я решил последовать примеру своего спутника и тоже сомкнуть очи хотя бы ненадолго.

Но, к моему несчастью, едва я перевёл взгляд на господина Дазая, дабы убедиться, что он всё ещё пребывает в своём умиротворённом забытьи, как обнаружил, что тот вовсе не спит. Он сидел, пристально уставившись на меня своими маленькими, узкими глазёнками.

Я вопросительно посмотрел на него сверху вниз, вложив в этот взгляд немой вопрос: «Что смотрите?»

В ответ на мою реакцию в его лике вновь расцвела та самая глупая улыбка, которую я уже успел возненавидеть. Такая малость, казалось бы, а в груди моей уже закипало раздражение, поднимаясь откуда-то изнутри, словно изжога.

— Вы хотите мне что-то сказать?

— Нет, — ответил он, не переставая улыбаться. — Любуюсь.

— Чем же вы любуетесь? — отстранённо ответил я, отводя взгляд в окно. Только бы не смотреть в его развесёлое лицо, от которого меня всякий раз бросает то в жар, то в холод.

Господин Дазай положил подбородок на ладонь, согнув руку в локте, и непринуждённо вздохнул, тоже устремив свой взор на открывающийся за окном пейзаж.

— Вами, — произнёс он с какой-то удивительной, обезоруживающей простотой, — вы вызываете у меня чувство умиления. Особенно морщинки на вашем лице. Вы так много хмурились из-за меня, кажется, некая печать, поставленная эмоциями, кои вызвал я, останется с вами до самой вашей кончины.

Он мило улыбнулся, по-своему довольно опустив веки.

Мои глаза, должно быть, расширились до пределов земной орбиты. Я машинально коснулся пальцами лобной части, там, где обычно появляются морщины от постоянной угрюмости, от вечного недовольства миром и самим собою. Сердце моё пропустило удар, а затем забилось часто, как от большого выброса адреналина.

Неужели? Господь, после стольких лет забвения, решил наконец сжалиться надо мной? Дарует мне давно ожидаемые объятия смерти? Тот покой, о котором я мечтал все эти бесконечные столетия. Он близко? Здесь, в этих предательских складках на моём лице?

— Вы серьёзно? — переспросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, хотя внутри всё трепетало от едва сдерживаемого волнения. — Морщины?

Осаму ухмыльнулся, глядя мне прямо в глаза, и утвердительно кивнул.

—А то! Но вы не бойтесь, — добавил он с той же дурашливой интонацией,— ежели будете больше радоваться, то старость не так скоро покажет себя на лице. Улыбайтесь чаще, Фёдор, и морщинки разгладятся.

Я поднялся с пассажирского места, стараясь не выказать ни единым движением того, что творилось у меня внутри. Руки мои, обычно твёрдые как сталь, мелко подрагивали. Хорошо ещё, что господин Дазай не видел их, увлечённый созерцанием прощальных красот Франции.

— Я сейчас, — бросил я коротко и направился по шаткому коридору, перешагивая через чужие саквояжи и коробки.

В уборной я заперся на щеколду и замер. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я не спешил подходить к зеркалу. Стоял, прислонившись спиной к холодной деревянной двери, и пытался унять позорную, мальчишескую дрожь.

«Неужели?» Мысль эта пульсировала в мозгу, как набат, заглушая все остальные. Я боялся подойти к зеркалу. Боялся увидеть и боялся не увидеть. Руки мои, сжимавшиеся в кулаки, медленно разжались. Я сделал шаг вперёд, к мутному, в пятнах, овальному стеклу. Долго вглядывался в своё отражение.

Тусклый свет дрожал, колебался, играл тенями, создавая причудливые морщинки там, где их не было. Я поворачивал лицо то вправо, то влево, щурился, прищуривался, касался пальцами лба, переносицы, уголков глаз. Ничего. Я провёл пальцами ещё раз, надавил сильнее, словно пытаясь прощупать то, чего не видели глаза. Тщетно. Зеркало отражало всё то же лицо — лицо застывшей в вечности, обречённое на бессмертие. Я стоял перед зеркалом, не в силах оторваться, всё ещё надеясь, всё ещё вглядываясь, всё ещё ища ту самую, единственную, заветную складочку, которая стала бы для меня вестью о скором освобождении. Минута проходила за минутой. Где-то в коридоре переговаривались пассажиры, хлопали двери купе, поезд мерно отстукивал свой бесконечный ритм, а я всё стоял и смотрел. Я не слышал, как прошло пять минут. Затем десять. И двадцать. Время словно остановилось, сжалось в точку, в этот мутный овал зеркала, в котором отражалась моя вечная, проклятая молодость.

— Эй, там! Долго ещё? — раздался вдруг грубый голос, и в дверь заколотили кулаком.

Я вздрогнул, словно очнувшись от глубокого сна. За дверью переминался с ноги на ногу какой-то толстяк в котелке, судя по голосу, изрядно раздражённый долгим ожиданием.

— Сейчас, — ответил я ровно, ничем не выказывая своего состояния.

Ещё раз взглянул в зеркало, уже спокойно и холодно. Никаких морщин. Конечно, никаких. И быть не могло. Я поправил воротник, одёрнул сюртук, открыл дверь и, не глядя на ворчащего толстяка, направился обратно в вагон. Лицо моё было непроницаемо, как всегда. Никто бы не догадался, что несколько минут назад я стоял здесь, на краю надежды и отчаяния. Господин Дазай встретил меня всё той же ухмылочкой. Он сидел, откинувшись на спинку, и беззаботно глядел в окно, словно и не ждал меня вовсе. Болтал ногой без тени беспокойства, ни намёка на то, что его спутник отсутствовал целую вечность.

— Долго же вы, Фёдор, — заметил он лениво, когда я опустился на своё место, — я уж думал, вы в Париж пешком решили вернуться.

— Задумался, — ответил я коротко, глядя в окно.

— О чём же? — полюбопытствовал он, но в голосе его не было настойчивости.

— О вечном, — усмехнулся я, — О необратимой старости.

Он хохотнул, принимая это за шутку, и снова уставился в окно. А я сидел и смотрел на его беззаботный профиль, на его молодое, гладкое лицо, на котором время ещё не оставило своих следов, и думал о том, что этот глупый, взбалмошный японец даже не подозревает, какую бурю вызвала его шутка в моей душе.

И слава богу. Не ему знать мои тайны.