Syndrom 2

Куда она могла направиться? Я лихорадочно перебирал в памяти каждое движение этой женщины, каждый её жест, каждое слово, что Дазай успел мне о ней растолковать. Мадмуазель Рейн. Темноволосая, в синем платье, с озорной улыбкой и глазами, полными безумства. Такая не станет прятаться в толпе. Она либо уже покинула особняк, либо наблюдает за плодами своего коварства из укромного места.

Я двинулся вдоль анфилады комнат, примыкающих к бальной зале. Гостиные, будуары, курительные комнаты – все они были полны гостей, но нигде я не видел синего платья. В одной из гостиных группа пожилых господ резалась в вист, в другой молодые офицеры ухаживали за смеющимися дамами, в третьей было пусто, лишь официант собирал пустые бокалы.

Я вернулся в коридор и нос к носу столкнулся с лакеем, что мгновение назад помог мне увести японца.

— Месье, — обратился я к нему, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы не видели даму в синем платье, тёмные волосы?..

Лакей задумался, наморщил лоб.

— Не могу знать, месье.

Я раздраженно выдохнул и рванул к лестнице, ведущей на второй этаж, именно там обычно располагались будуары и уборные для дам. Если она ещё здесь, то вероятно скрывается ото всех.

У подножия лестницы стоял рослый лакей в ливрее, преграждая путь.

— Простите, месье, но на второй этаж вход только для дам и их сопровождающих..

Я отодвинул его со своего пути и двинулся дальше. Сзади послышался возмущённый возглас, но мне было всё равно.

На втором этаже царил полумрак, лишь горели лишь редкие бра, и тяжёлые портьеры скрадывали свет. Я пошёл по коридору, заглядывая во все двери подряд. Пустая комната для прислуги. Ещё одна пустая. Будуар, где две дамы поправляли причёски перед зеркалом и взвизгнули, увидев меня в дверях.

— Простите, мадам, — бросил я и двинулся дальше.

В самом конце коридора я заметил приоткрытую дверь, из которой пробивался свет. Подошёл, прислушался. Тишина. Толкнул дверь и замер на пороге.

Это была небольшая гостиная, отделанная в розовых тонах, с пуфами и большим трюмо в углу. На полу, у самого трюмо, валялась странная баночка. Я поднял её. Кремообразная ярко-алая субстанция. По всей видимости что то из женских безделушек, что мажется на лицо. Никогда не понимал: зачем уродовать свой лик неестественными оттенками? В прочем, сейчас есть вопросы куда насущнее.

Рядом с трюмо, на столике, стояла полупустая чашка с недопитым шоколадом. Я поднёс её к носу. Обычный шоколад, ничего подозрительного. Но на полированной поверхности столика я заметил едва различимую каплю сиропа, излучающую запах, точно такой же как от ампулы. Рядом валялся крошечный, почти незаметный бумажный свёрток. Я осторожно развернул его, понюхал. Тонкий, аптечный, слегка сладковатый запах ударил в нос.

Эфедрон.

В моё время его называли иначе, но суть оставалась той же – дурман, что сначала возносит человека к небесам, а после низвергает в бездну. Знала ли она, что подмешивает? Или это был чей-то каприз?

Позади раздалось тихое постукивание каблучков, словно кто-то крался ко мне со спины кошачьим шагом, осторожно, но с какой-то хищной грацией. Я резко обернулся, узрев пред собой уже совершенно иную женщину. Да, именно она, мадмуазель, скинувшая свою личину. Глаза её горели безумным, диким огнём, не лихорадочным, а именно бесовским, пляшущим. Волосы растрепались, выбившись из причёски, губы кривились в неестественной улыбке.

— О, господин «наблюдатель»? — Голос её сочился ядом вместе с каким-то извращённым весельем. — А я смотрю, вы и впрямь наблюдательны.

Я медленно выпрямился и спрятал руки в карманы, вглядываясь в эту тварь, что стояла передо мной. Было множество вопросов, но один мучил меня особенно колко:

— Зачем вы дали моему спутнику наркотик? Каким образом?

Француженка невинно похлопала глазками, приложив палец к своим губам в жесте, призванном изображать задумчивость.

— Ах, Осаму? Какой же это наркотик? Он просто чуток перебрал с шампанским, — голос её звучал высоко, невинно, словно птичка щебетала, но я знал всё наперёд. Ложь сочилась из каждого её слова.

В груди моей зияло сильное желание скорее приступить к наказанию, ощутить, как сталь войдёт в эту белую, ухоженную плоть. Но я держался, лишь сильнее сжимая рукоять ножа в кармане, до боли в пальцах.

— Господин Дазай показал мне одну весьма интересную вещь, — я медленно достал из другого кармана ампулу, подняв её на уровень глаз, — Не желаете ли объяснить, откуда это взялось у вас?

— Ах... — Она закатила глаза с притворной нежностью, но в уголках губ продолжала дрожать та же безумная усмешка. — Вот вы и раскусили меня. Осаму такой славный... Такой доверчивый... Даже странно, что этот человек натворил таких дел! — Она растягивала слова, смакуя их, словно сладости, — Мне лишь хотелось, чтобы он ощутил всё то, что он делал с невинными женщинами, только на своей ничтожной шкуре.

— Вы... — начал я, но она перебила, шагнув ко мне ближе, и мне пришлось отступить, ибо близость этой безумной суки была нескромна.

— А вы знаете, что он натворил? Почему он здесь, на чужбине, а не на Родине? — Она продолжала наступать, теснить меня к стене, и я невольно пятился назад, не желая стоять с ней слишком близко, не желая вдыхать этот дурман, что исходил от неё вместе с запахом миндаля и безумия. — Я не каюсь! Я хотела, чтобы он публично опозорился и сдох! Чтобы корчился в грязи, как червь, на глазах у всей этой золотой молодёжи! Чтобы запомнил этот вечер до конца своих жалких дней, если они у него есть в запасе!

Глаза её полыхали таким диким, таким всепоглощающим торжеством, что я на мгновение опешил. Рука моя, сжимавшая нож в кармане, невольно разжалась. Я перебирал в памяти всё, что знал о своём спутнике, всё, что успел заметить за эти несколько дней. И чем больше я думал, тем сильнее сжималось в груди какое-то нехорошее предчувствие.

Разве господин Дазай способен на такое? Это беспомощное, влюблённое по уши существо, которое буквально трепетало, стоило только произнести нечто созвучное с именем француженки? Этот японец с вечно полусонными глазами, с его глупыми улыбками и вселенской печалью? Он насильник? Неужели под этой маской шута и романтика скрывается нечто столь же тёмное, как и в грязных, не достойных искупления, грешниках?

Я молчал, и в этом молчании Рейн, видимо, прочла мои сомнения. Она рассмеялась тем же безумным смехом.

— О, вы не знаете? Неужели не знаете, с кем связались? Какой же вы наблюдатель после этого, господин Достоевский! — Она театрально всплеснула руками. — Ваш нежный, ваш трепетный Осаму на родине такое вытворял... Такое! Вы бы видели эти глаза, когда женщины умоляли его остановиться. Вы бы слышали эти крики. А он только улыбался своей уродливым оскалом и жаждил ещё.. И ещё.. И..

— Не верю, — выдохнул я, но в голосе не было уверенности.

— Не верите? — Она пошла кругом, на что я, сжав нож, двинулся по тому же кругу, глядя ей в глаза с ярой ненавистью. — Спросите у него сами. Когда очнётся. Если очнётся. Спросите, почему он трусливо сбежал из Японии. Спросите, сколько семей его там проклинает. Спросите почему на своей родной земле он изгоище.

Каждое её слово врезалось в сознание, как раскалённое тавро, выжигая на моём разуме чудовищные картины. Я не верил ей, не хотел верить, но желание заставить её замолчать любым способом росло во мне с каждой секундой, пульсировало в висках, туманило рассудок.

— Даже если так, — сказал я глухо, чувствуя, как голос мой сел и охрип от гнева. — Вы не судья. Не вам вершить расправу.

— А кому же? — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько презрения ко всему миру, что я на мгновение увидел в ней родственную душу и ужаснулся этому открытию, — вам? Вы, я вижу, тоже не ангел. Женское сердце чует неладное, ох чует...

— Женское сердце? — Я невольно скривил губы в насмешке. — Если оно и сдалось кому-то, то лишь идиоту господину Дазаю. Он бы точно уверовал в чушь этакую.

— А вы, смею предположить, нигилист? — Она легко развернулась к окну, оставляя меня в покое, прекращая этот водоворот колкостей и накала. Голос её звучал теперь почти мечтательно, — что же вы так яро отрицаете женское обаяние? Не любуетесь, морщитесь при виде влюблённых?

Она стояла ко мне спиной, глядя в тёмное окно. И в этой позе было что-то почти беззащитное, почти человеческое.

—Так приятно было подарить ему последний поцелуй в его жизни.. Наркотический.. Кто похвалит меня за такую авантюру? Смазать губы веществом на плотный слой помады. Ах, гениально! Если эта мразь умрёт, я наконец смогу сомкнуть очи и...

Она не договорила.

Рот мадмуазель резко затянули тканью. Глаза её расширились от неожиданности, раздались сдавленные крики, которые никто не услышит за стенами этой роскошной комнаты, заглушённые музыкой вальса, доносящейся снизу. Нож приставлен к шее, остриём упираясь в пульсирующую сонную артерию, и я чувствую, как под тонкой кожей бьётся её жизнь: горячая, готовая оборваться в любое мгновение.

Мой голос упал на тональность ниже, зазвучав как металлический скрежет или скрип несмазанных петель врат ада:

— Очередная порочная душа... Совмещающая в себе множество грехов. Твоя кровь грязная, негодная, уродская, как и твой лик. Я вижу насквозь, что ты представляешь из себя. Ты хотела воспользоваться человеком, который буквально жил одной тобой. Ты растоптала его доверие, его глупую, наивную веру в то, что он может быть по-настоящему счастлив.

Она мычала, билась в моих руках, но я держал так крепко, как держат приговорённого перед казнью.

— Знаешь ли ты, сколько таких, как ты, прошло через мои руки? — прошептал я ей на ухо, почти ласково. — Сколько лживых, порочных тварей я отправил туда, где им самое место? Ты думала, что безумие – это барьер? Что оно сделает тебя неуязвимой? Жалкая, падшая женщина. Безумие – это не оберег. Это порок.

Она затихла, только её огромные, полные слёз и ужаса глаза смотрели на меня с мольбой. Но пощады не будет. Не сегодня.

— Ты хотела смерти? — Я чуть надавил лезвием, и тонкая алая ниточка протянулась по белой коже. — Ты её получишь. Но не так, как ты желала. Не в сладострастии, не в припадке безумной страсти. А в грязи, в крови, в полном осознании того, что твоя песенка спета.

Она захрипела, пытаясь вздохнуть сквозь ткань.

— Теперь прощай, никчёмная сука.

Рука моя дрогнула лишь на мгновение, и сталь вошла в плоть, горячую, живую, грешную. Одно точное движение, и сонная артерия вскрылась, обдавая мои пальцы и лицо тёплым, липким ключом крови.

Тело обмякло, осело на пол, заливая паркет чернеющей в полумраке кровью. Я стоял над ней, глядя в остекленевшие глаза, и чувствовал лишь холодную, звенящую пустоту. Ни торжества, ни удовлетворения, а лишь усталость и гадость от того, что пришлось коснуться этой гнили.

Я вытер нож о её синие платье, в котором она кружилась в вальсе с моим незадачливым спутником. Убрал оружие в карман. Поправил пальто. И, не оглядываясь, вышел в коридор, оставляя за спиной мёртвую женщину, лужу крови и тишь.

Я вернулся к господину Дазаю. Он по-прежнему умиротворённо дремал в кресле, не подозревая, что «Всё. И нет любви». Голова его свесилась на грудь, дыхание было ровным, почти безмятежным. Обычно таким оно бывает, егда находишься на грани между жизнью и смертью, не ведая об этом.

Я опустился напротив него и принялся избавляться от порочной крови на своих руках и лице. Пальцы ещё хранили тепло только что оборванной жизни, и это тепло жгло сильнее любого холода. На тёмной одёжке не было видно следов жестокой расправы, в этом было несомненное преимущество.

В тишине я старательно оттирал свои руки носовым платком, когда позади послышались тихие, неуклюжие шаги и хриплый, надорванный голос:

— Фёдор... Достоевский...

Имя моё прозвучало столь угрожающе и зловеще в этом полумраке, что я на мгновение замер. В голосе его слышалось нечто новое, не прежняя игривость, не ребячество, а какое-то тяжёлое, болезненное знание. Или, быть может, наркотик продолжал своё дело, исторгая из глубин его сознания самые тёмные видения.

— Я должен вам сказать... Кое-что...

Я обернулся, пряча платок в карман, равнодушно осматривая господина Дазая. Он стоял, шатаясь, вцепившись одной рукой в спинку кресла, другой сжимая ворот собственного пальто, словно ему не хватало воздуха.

— Я вас слушаю.

— Я чувствую... Вы... узнали что-то очень страшное... Или это... всё яд... — Он провёл дрожащей ладонью по лицу, пытаясь собраться с мыслями, — Коротко говоря, не верьте никому! Слышите? Ни-ко-му! Даже мне! Особенно мне!

Глаза его горели лихорадочным блеском, зрачки были расширены так, что радужка казалась лишь тонким кофейным ободком вокруг бездонной черноты. Он сделал шаг вперёд, пошатнулся, попытался ухватиться за воздух и рухнул к моим ногам ничком. Я лишь озадаченно потёр переносицу, глядя на распростёртое тело. Что он хотел сказать? О чём предупредить? О том, что женщина лгала? Или, напротив, о том, что в её словах была правда, и теперь он боится, что я узнал о его прошлом?

Когда господин Осаму протрезвеет, тогда и поговорю с ним. Сейчас он не способен связать двух слов, а тащить на себе обезумевшего японца через весь особняк занятие малоприятное. Я не могу покарать его сейчас. Не в этот вечер, когда срочно нужно покинуть это проклятое место, пока кто-нибудь не обнаружил тело в розовой гостиной.

Я перешагнул через него, выглянул в коридор. Тихо. Ни души. Музыка внизу играла всё так же беззаботно, пары кружились, жизнь продолжалась, не ведая о том, что смерть уже собрала свою жатву в этом доме.

Вернувшись, я подхватил Дазая под мышки, он что-то бормотал на своём непонятном заморском языке.

— Потом поговорим, — прошептал я, выволакивая его чёрным ходом в ночь. — И тогда я решу, достойны ли вы жить после всего, что о вас говорят.