Syndrom

4.5

Мы брели по пустынным улицам, и город казался уже не таким мрачным, как несколько часов назад. Свершилось правосудие, и оттого ничто более не нагнетало тьмы. Фонари бросали тёплые пятна света на мокрую брусчатку, где-то вдали играла тихая музыка — вероятно, в каком-то кабачке ещё не угомонились гуляки.

Дазай шёл вразвалочку, заложив руки за спину, и насвистывал какую-то незатейливую мелодию. Я шагал рядом, чувствуя, как с каждым шагом уходит напряжение.

— Знаете, Фёдор, — вдруг нарушил он молчание, — а Брюссель, оказывается, вполне себе ничего. Особенно ночью, когда только что глядел в глаза самоубийце.

— Вы находите в этом особую прелесть? — усмехнулся я.

— А вы нет? — Он обернулся и пошёл спиной вперёд, глядя на меня с вызовом. — Вот скажите честно, разве не в такие минуты чувствуешь, что живёшь по-настоящему?

Я пожал плечами:

— Скорее, в такие минуты понимаешь, что всё ещё не умер.

— О, философ! — рассмеялся он и едва не споткнулся о выступающий камень. Я машинально схватил его за запястье, удерживая от падения.

— Вечно... Рассеянный.

— Быстро вы, словно ждали, — улыбнулся он. — Благодарю, а то разбил бы нос и прощай моя смазливая физиономия.

— Если б вы расшиблись, пришлось бы выслушивать новую порцию нытья.

Осаму беззаботно расхохотался и вдруг сжал мою ладонь в своей. Я тотчас нахмурился, ощутив этот жест.

— Фёдор... Только вслушайтесь: звёздная ночь, музыка, ни души кругом. Только мы. — Дазай склонил голову, и в глазах его заплясало неоправданное веселье. — Вовек не догадаетесь, к чему я клоню.

— Сдаётся мне, это нечто в духе дешёвого и сопливого романа! Дазай, замолчите! — Я уже открыто возмущался, ибо японец вновь ставил меня в неловкое, комичное положение.

Он резко потянул меня к себе, сжимая мою ладонь и кладя руку мне на нижний край лопатки. Я опешил, застыл, раскрыв глаза шире, чем дозволяли мне мои веки. Дазай лукаво, ехидно улыбался, глаза его сияли под бледным светом луны. Музыка из далёкого кабачка лилась едва слышно, но Дазай, кажется, слышал её лучше меня или просто творил её сам из тишины и лунного света.

— Что вы делаете? — выдохнул я, но он лишь улыбнулся шире и сделал шаг в сторону, увлекая меня за собой.

— Неужели вы не узнаёте? Это вальс, Фёдор. Самый обыкновенный вальс.

Я хотел возразить, вырваться, но ноги почему-то послушно двинулись следом. И вот мы уже кружились посреди пустынной брюссельской улицы, а где-то вдалеке всё так же играла тихая музыка.

Сначала я позволял ему вести, просто из любопытства, из желания понять, что за игру он затеял. Но Осаму, почувствовав мою податливость, тут же начал злоупотреблять: кружил меня слишком рьяно, то приближаясь вплотную, то отстраняясь с театральным пафосом.

— Вы надо мной издеваетесь.

— Ничуть! Я просто... наслаждаюсь моментом.

Это было последней каплей. Я перехватил инициативу: резко, властно, как привык делать всё в этой жизни. Сжал его ладонь крепче, притянул ближе и повёл сам, задавая ритм жёстче, увереннее.

Осаму нахмурился, но быстро опомнился и попытался вернуть контроль. Он сделал обманное движение, пытаясь высвободить руку и перехватить мою талию, но я предугадал этот манёвр и, крутанув его вокруг оси, снова притянул к себе. Мы то наступали друг другу на ноги, то сталкивались плечами, но ни один не уступал. Это был не танец — это была борьба. Битва за ведущую роль, за право решать, кто будет главным.

— Не ожидал, что вы умеете танцевать, — усмехнулся он, пытаясь вывернуться из моего захвата.

— А я не ожидал, что вы умеете так искусно наглеть.

Мы кружились всё быстрее. В какой-то миг Дазай, улучив момент, резко наклонил меня, я даже не сразу понял, как оказался почти параллельно земле и его лицом, склонившимся надо мной.

— Сдаётесь? — прошептал он с хитрой улыбочкой.

Я промолчал, чувствуя как сей жест задел за живое мою гордость.

Мы кружились вновь, уже не разбирая, где чья воля. Дазай, почувствовав, что я не уступаю, удвоил усилия: то затягивал меня в опасный поворот, то пытался высвободить руку, чтобы перехватить инициативу. Но я уже изучил его повадки, этот японец хитрил, как истинный шулер, которого я искал в этом городе, дабы обокрасть.

В какой-то миг, когда он в очередной раз попытался крутануть меня вокруг себя, я не стал сопротивляться, а напротив — поддался, сделал лишний шаг, и прежде чем он успел сообразить, оказался у него за спиной. Моя рука легла на его плечо, а другая — мягко перехватила его запястье, заводя его руку за его же спину. Мы замерли в этой странной, почти скульптурной позе: я чуть сзади, он с удивлённо распахнутыми глазами, пытаясь обернуться.

— Это что за фокус? — выдохнул он, пытаясь высвободиться, но я держал крепко, точно преступника.

— Контроль, Осаму, — усмехнулся я ему прямо в ухо, — вы слишком увлеклись атакой и забыли о защите.

Музыка стихла или мы перестали её слышать за собственным дыханием. Мы замерли посередине улицы, тяжело дыша, всё ещё стоя в одной позе.

— Ничья? — спросил он, неловко улыбаясь в странном положении.

Я хмыкнул и выпустил его.

— В этот раз ничья.

Мы отправились к гостинице в полном молчании. Только шаги наши отдавались эхом от стен домов, только где-то вдалеке всё ещё играла уже другая музыка, быстрая, эмоциальная, становясь всё тише и тише. Дазай шёл чуть впереди, заложив руки за спину, и я видел, как он то и дело поднимает голову к звёздам. Луна освещала его силуэт, делая его почти призрачным.

Я шагал следом, не пытаясь его догонять. В этом молчании не было неловкости — только усталость и то странное умиротворение. Город спал, укутанный влажной негой, и мы словно плыли сквозь этот сон, словно два призрака в чужом краю.

Где-то над головой прокричала ночная птица. Дазай на мгновение остановился, прислушался, но не обернулся. Только улыбнулся чему-то своему и двинулся дальше.

Когда показалась наша гостиница — старое здание с облупившейся вывеской и тёмными окнами, я невольно замедлил шаг. Не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Странно, но за столько лет я впервые поймал себя на подобном чувстве.

Дазай уже стоял у двери, держась за ручку, и ждал меня. Когда я поравнялся с ним, он коротко кивнул и толкнул дверь. Мы поднялись по скрипучей лестнице, разошлись по своим койкам и, не проронив ни слова, провалились в глубокий сон, без сновидений, впервые за долгое время по-настоящему спокойный.

Я лежал с закрытыми глазами, но сон не приходил. Мысли ворочались тяжёлыми лезвиями, переламывая события минувшей ночи. Убийца вновь не пал от моей руки, сам всё сделал, собственноручно. Пуля вошла в висок, и чёрная кровь залила брюссельскую брусчатку. Правильно ли это? Не ведаю. В моём ремесле важно, чтобы приговор был исполнен, но здесь я оказался лишь свидетелем, а не палачом. Однако нет во мне сомнений: бестолковое животное погибло заслуженно, и больше ни одна девушка не претерпит страшной расправы. Никто не будет смотреть в небо остановившимся взглядом, никто не захлебнётся собственной кровью на холодных камнях.

Я перевернулся на спину и уставился в потолок, где играли тени от уличного фонаря. Брошь всё ещё лежала в кармане моего пальто — маленькая, изящная, с буквой «М». Её сестра, с «Л», покоилась рядом. Две безделушки, две загубленные жизни, два свидетеля чужого безумия. Думаю, надо бы отдать их старцу, как он и просил. Хоть в чём-то будет упокоение для души слабоумного старичка. Пусть знает, что его работа не пропала даром, что красота, им созданная, вернулась к нему. Может, это смягчит его горе, может, поможет дожить остаток дней с мыслью, что не всё в этом мире тьма и жестокость.

В соседней койке посапывал Дазай. Дышал он ровно, без тех надрывных вздохов, что случались у него в Париже. Интересно, что ему снится? Наверное, ничего. Как и мне. Только, в отличие от меня, он хотя бы может позволить себе забыться сном, а я лишь проваливаюсь в это странное состояние между явью и небытием.

Стоит ли задерживаться в Брюсселе дольше? Есть ли резон, коль я покарал порочную душу? Город сделан, дело закрыто. Можно двигаться дальше, искать новый притон, новую скверну, новую душу, что нуждается в чистке. Но спутник мой только вошёл во вкус. Впервые за всё время нашего знакомства он выглядит почти счастливым. Ему не нужна даже женщина, чтобы чувствовать себя легко, хватает простой прогулки под звёздами, дурацкого танца посреди пустой улицы, возможности просто быть собой без масок и прикрас.

Может, до поры до времени. Почему-то в глубине души мне совсем не хочется, чтобы на нашем пути вновь встретилась коварная женщина. Не потому, что я ревную, что за вздор! А потому, что не хочу снова увидеть в его страдание и отчаянное безумие. Лучше уж пусть дурачится, поёт, танцует и несет полную чушь. Это, по крайней мере, сносно.

Воспоминания из Парижа невольно всплывали в памяти и сравнивались с брюссельскими. Там холод, сырость, разочарование, смерть мадемуазель Рейн и моё собственное бешенство. Здесь тоже смерть, но иная. Здесь мы хотя бы успели. Не спасли, но остановили. И Дазай... Дазай улыбался, когда падал замертво злодей.

Пока следующий путь не выстроен, думаю, что на несколько деньков мы ещё задержимся. Пусть город покажет нам себя с лучшей стороны.