Syndrom

4.4

Мы спустились по скрипучим ступеням. Внутри пахло металлом и плесенью, что вполне обычно для полуподвалов из-за сырости. Маленький колокольчик звякнул, и из-за прилавка поднялся сутулый старик с лупой, вставленной в глазницу.

— Господа? — Голос его скрипел не хуже половиц. — Что угодно?

— Не могли бы вы подсказать нам... — Осаму подошёл ближе к ювелиру, — ваша ли это работа?

Он положил на прилавок две броши. Старик надел очки поверх лупы, взял их в руки, долго рассматривал, вертел, щупал.

— Работа тонкая, — произнёс он наконец. — Не моя. Но знакомая. Кто-то с улицы Ткачей делает такие. Довольно современная техника... И стиль... Буквы гравирует отдельно, потом впаивает. Видите? — Он указал на едва заметный шов. — Это точно почерк одного умельца... Да вот, забыл, кто он таков...

Мы с Дазаем переглянулись.

— Вы уверены? — спросил я.

— Улица Ткачей, дом семь. Но... — Старик замялся. — Этот человек странный. Очень странный, как я помню... После смерти жены совсем из ума выжил. По ночам не спит, всё что-то мастерит. Поговаривают, девицам молодым броши дарит... Просто так.

— Бесплатно? — переспросил Дазай.

— Бесплатно. Но не для всех. Выбирает. Смотрит долго, говорит с ними... А потом делает брошь. И дарит. Именинницам, что ли? — Старик пожал плечами. — Странный он. Но руки золотые.

Я забрал броши, поблагодарил, и мы вышли на улицу.

— Некто, — задумчиво произнёс Дазай. — Бесплатные броши девушкам. И две мёртвые — с такими же брошами.

— Совпадение?

— Я в совпадения не верю. Особенно после всего, что мы видели.

Мы отправились на улицу Ткачей. Дом седьмой оказался старым трёхэтажным особнячком, зажатым меж такими же узкими строениями. Окна первого этажа были наглухо занавешены, дверь обита тёмным, почерневшим от времени деревом.

Я постучал. Тишина. Ещё раз — громче. И вдруг дверь приотворилась, и в щели блеснул глаз — мутный, белесый, словно у слепца.

— Кто там? — прошамкал дребезжащий голос.

— Месье, — начал я, — мы желали бы поговорить о ваших брошах.

Пауза. Дверь приоткрылась шире. Перед нами предстал тощий старик лет семидесяти, с нечёсаными седыми волосами и трясущимися руками. Одет он был в засаленный халат, от которого разило лекарствами и чем-то кислым, прокисшим.

— О брошах? — переспросил он, и глаза его вдруг загорелись странным, лихорадочным огнём. — Вы от них? Они прислали вас? Они что довольны? Им по нраву пришлись украшения?

— Кто они? — с осторожностью осведомился Дазай.

— Мои девочки, — прошептал старик, опасливо озираясь по сторонам. — Мои прекрасные девочки. Они носят мои броши? Они счастливы? — Он вдруг вцепился в руку Дазая костлявыми пальцами. — Скажи, они счастливы? Помнят ли меня? Тоскуют ли?

Мы переглянулись. В груди у меня похолодело.

— Месье, — я шагнул вперёд, заслоняя собою Дазая, — когда вы видели девушек в последний раз?

Он захлопал глазами, словно не в силах понять вопроса.

— Когда?.. Я... я не упомню. Они приходили... С сынком моим... Я броши делал, они уходили. Они всегда уходят. Но обещали воротиться. — Голос его вдруг сорвался на истошный крик. — Отчего же они не ворочаются?!

— Они мертвы, — жёстко обронил я.

Старик застыл, точно поражённый громом. Лицо его исказилось судорогой, он попятился, врезался спиною в дверной косяк и вдруг завыл — тонко, страшно, по-звериному:

— Нет! Нет! Не может того быть! Я для них красоту творил! Я дарил им красоту! Они должны жить вечно в сей красоте!

— Они жили, пока вы не подарили им смерть вместе с брошами, — отрезал я.

Дазай тронул меня за локоть:

— Фёдор, поосторожнее. Он не в себе.

Но старик вдруг утихомирился столь же внезапно, как и возопил. Отер лицо дрожащей рукой и прошептал:

— Что ж вы... ополчились на меня... Я хотел... Красоту дарить...

Дазай потянул меня за рукав, оттаскивая прочь от отчаянного старца. Я уже хотел воспротивиться, но он вдруг зажал мне рот ладонью. Взор его был полон укоризны.

— Фёдор.. — заговорил он упрекающим шёпотом. — Никакого у вас почтения к старости. Да разве ж может этот немощный быть убийцей? Он едва на ногах держится. Надо с ним помягче, он ведь в годах преклонных. Вы сами говорите: до греха не доводить.

Я брезгливо отстранил его руку от лица своего.

— Но он замешан в сем деле. Надо вызнать все тончайшие подробности...

— Он говорил про сына... — перебил меня Осаму. — Значит, так: я веду беседу, вы изволите помалкивать.

И он погрозил мне пальцем, ткнув им в грудь с решительностью, коей я в нём прежде не замечал. Я усмехнулся, отводя взор в сторону, ибо стоило мне взглянуть в эти лисьи глаза — тотчас грудь начинало теснить от смеха.

— С чего это вы командуете мною?

— Вы просто не дипломатичны, по вам сразу видно!

— Ну-ну, стало быть, вы меня ругаете? Может, ещё и проклянёте?

— Мордофиля.

— Я? Как вы смеете? Осаму, вы совсем страх потеряли, — проговорил я сдавленно, пытаясь удержать хохот.

— Фёдор... Я, конечно, понимаю, после всего, что случилось, нервы ни к чёрту, но не могли бы вы... просто помолчать? — Дазай сложил руки и склонил голову, глупо улыбаясь. — Такая маленькая просьба.

— Я с лёгкостью могу сохранять хладнокровие. О том же самом я прошу вас постоянно, не надо нам меняться ролями.

— Всё! Довольно! Потом! Сейчас к старцу. Выясним всё — потом хоть пинайте.

Я постучал к старцу вновь, но нас снова долго не пускали. Дазай нервно постукивал ногой по брусчатке и злобно косился на меня. Я отчётливо слышал, как он, скаля зубы, цедит: «Молодец, спугнул единственную наживу». И ведь он был прав — не стоило мне так брать с места. Старик просто затуманен старческим слабоумием... Да и я, верно, тоже не лучше, коли позволил Осаму выставить себя в столь смешном свете.

Через какое-то время нам вновь отворили. Осаму прямо заплясал перед старцем, словно шут гороховый: сюсюкался, торговался, мол, давайте вы мне про сына расскажете, а я вам полы вымою. Надо же — стало меня разбирать, но я держался, словно в латы закованный: ни слова не проронил, ни усмешкой не выдал своего веселья.

— Да... У меня два сынка, — говорил старик, потирая седой подбородок. — Младший — красавец... Да пропал, знаете ли... Сегодня со старшим должны были свидеться, да только один явился. А юнец, видать, позабыл про отца своего...

— Это весьма увлекательно! А что же старший?

— Молодой... Красивый... Интеллигент, знаете, слова дурного не скажет...

— Да-да, я слушаю, очень славный юноша! — Осаму уже покрылся испариной, но не сдавался. — А что про старшего?

— Старший? Ах, этот... Он мне помогает порою брошки делать. Дело у нас семейное. Ещё девиц приводит — загляденье! И все разные, с именами, словно названия сонат... Глазки большие, голосок сладенький...

Мы с Дазаем переглянулись. Вот оно — то самое.

— Стало быть, броши для девиц делаете вы, а сын ваш приводит их к вам?

— Ах, не всегда... Порой на заказ просит. Я ведь сам его мастерству обучал, да только в последнее время он не может работать... Понимаете, дело тонкое, пальцевое, а у него руки почернели, изувечились. А он мужик статный, в поисках супруги. Да никак не сыщет ту самую. А они... — Голос его дрогнул. — Они погибли! Ой, бедные мои девочки!

Осаму словно расцвёл, глядя на старика.

— А скажите, где можно отыскать вашего сына?

— О? А на что он вам сдался? — Старик подозрительно сощурился. — Вы часом не из надзирателей? Он мне, как воротился, такое порассказывал... как его в поезде обчистили! Играть на деньги заставили, а после с пустыми руками оставили...

Я не сдержал смешка, но тут же, под укоризненным взглядом Осаму, прикрыл рот ладонью, силясь унять своё веселье. Как вспомню этого горе-шулера и его физиономию — словно у самого обиженного существа во всей вселенной, — так смех сам и прорывался. Однако Дазай был слишком серьёзен, и, надо сказать, меня это не забавляло, а скорее вызывало любопытство. С таким спутником работать куда приятнее.

— Нет-нет, месье, что вы, — затараторил Осаму, — просто броши... Обронил ваш сын, скорее всего. Должно быть, он сейчас их ищет!

— Нет, не ищет.

— Как это не ищет? — опешил Дазай. — Он же потерял.

— Я потерял, — твёрдо произнёс старик. — Отдайте мне.

Осаму удивлённо вскинул брови, но броши отдавать не стал — напротив, прижал их к груди и попятился, едва не врезавшись в меня.

— Знаете, — зачастил он, пятясь к двери, — мы уже достаточно узнали. Думаю, на этом всё. Благодарим за содействие, всего вам наилучшего!

Дазай круто развернулся и почти выбежал из мастерской. Я рванул за ним.

Я поравнялся с Осаму, готовясь уже задать вопрос, но он поднял указательный палец, задрал нос и приказал мне не перебивать.

— Старик заподозрил неладное, верно, смекнул, что сынок его — шельма. Есть несколько способов его изловить: первое — наведываться в мастерскую каждый день, и когда-нибудь нам повезёт его застать; второе — выслеживать по ночным закоулкам. А ещё...

— Дазай... Давайте поступим проще. Представьте, что мы вновь играем в карты.

— Нет... только не это.

— Просто слушайте меня и не утаивайте ни единой детали.

Японец вздохнул, потёр виски и на миг угомонился.

— Тогда попытаемся за сутки управиться, — он протянул мне одну из брошей, с буквой «Л». — Ещё свидимся, Фёдор.

Осаму улыбнулся мне, протягивая руку. На мгновение меня охватила ностальгия, хотя минуло всего ничего — неделя, не больше. Я пожал его ладонь и взглянул ему в глаза, тоже улыбаясь.

— До встречи, Осаму.

Мы разошлись. Дазай растворился в толпе, я ушёл в другую сторону, к мостовым. В висках отбивалось сразу два ритма: мой привычный, ровный, и болезненный — Осаму. Подумать только, его сердце бьётся по-человечески лишь когда он спит. Моё же — всегда равнодушно.

Я вышел на место преступления. Никаких следов уже не осталось, за ночь всё прибрали. Однако меня смутил какой-то странный силуэт вдали, стоящий на мостовом ограждении и смотрящий прямо на место расправы. Глаза скрывали очки, в которых отражался лишь серебряный свет солнца. Мы долго переглядывались. Невооружённым глазом было видно, как часто он дышит. Неужто убийца решил поиграть со мной? Я тронулся с места и направился к нему. Силуэт спрыгнул в воду, когда я только начал приближаться. Я застыл. Самоубийство или блеф? В груди кольнуло.

Нет. Это всё ложь.

Я прошёл по мосту. На каменной дорожке, словно лепестками роз, были разбросаны карты — и всё красных мастей. Они вели меня прямиком в тёмный угол, и в месте, где солнечный свет уже поглощала тьма, лежала карта — пиковая дама. Я подобрал её, повернул рубашкой вверх. Ничего, обычная карта. В тёмном углу тоже никого не оказалось.

Тщетность. Людская тщетность хуже любого инстинкта.

Солнце начало клониться к закату. Воздух стал прохладнее и свежее. Я бродил по городу, высматривая убийцу. Осаму молчал, лишь изредка передавая мне неразборчивые обрывки мыслей.

Луна гроздит звёзды в обруч,

Убийца вооружён рулеткой,

Глаз ювелира не слеп, а меток —

Ожидает нас с тобою в полночь.

Полночь накрыла Брюссель тяжёлым, бархатным пологом. Луна висела над городом, собирая вокруг себя тот самый обруч из звёзд. Я стоял у того самого моста, где днём нашёл карты. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко, на другом конце города, часы на ратуше пробили двенадцать. Я направился к Королевскому театру Ла Монне, на роковую встречу, где должно было решиться всё. Кто восторжествует — порок или возмездие?

Он появился бесшумно из-за белой колонны театра, словно тень отделилась от стены и шагнула в лунный свет. Тот самый силуэт в очках, что днём наблюдал за местом преступления. Теперь очков и перчаток не было, и я признал в нём того самого господина, что в поезде так старательно оттачивал свой шулерский ноготок.

— Вы пришли, — произнёс он, и голос его оказался неожиданно мягким, почти ласковым. — Признаться, я совершенно не понимаю, ради чего вы за мною охотились?

Я молчал. Руки мои покоились в карманах пальто, правая сжимала рукоять ножа. Но я не спешил его обнажать.

— А ведь броши красивы, не правда ли? — продолжал он, приближаясь на шаг. — Я сам их придумывал. Для каждой девицы — особенная. «Л», «М»... Мне нравится глядеть в их влюблённые очи — их всего проще разбить. И знаете... Когда пользуешься их телом, особенно сладко от мысли, что ещё недавно они мне улыбались.

— Прискорбно слышать, — ответил я холодно.

— Я забирал то, что они не ценили. Их жизнь. Их красоту. — Он шагнул ещё ближе. — А вы... вы кто такой? Судья? Полицейский?

— Я тот, кто заставит вас испытать нечто доныне неведомое, — промолвил я.

Он вдруг рассмеялся — резко, истерически.

— Вот как? А я наслаждаюсь каждым мигом! Когда душу, когда кровь тёплая на руки льётся... и... и...

— Довольно.

Убийца осёкся. Я видел, как дрожат его руки от страха? От вожделения? Трудно было разобрать. Но тут я почувствовал знакомое присутствие. Оно таилось где-то рядом, за его спиной.

— Вы чудовище, — произнёс я.

— Знаю. — Он вдруг выхватил из-за пазухи пистолет и направил на меня. — И чудовища должны умирать. Но не в одиночку.

— Вы правы, — раздался голос из темноты. — Не в одиночку.

Дазай выступил из мрака с другой стороны. Он двигался плавно, словно кошка, и на губах его играла та самая безумная улыбка, которую я уже успел изучить.

Убийца дёрнулся, переводя пистолет с меня на него и обратно.

— Двое? — прошипел он. — Вы сговорились?

— Мы не сговаривались, — ответил Дазай, делая шаг вперёд. — Мы просто... чувствуем друг друга. Словно две половины одной пустоты.

Я двинулся с другой стороны. Мы сжимали кольцо — медленно, неумолимо. Убийца заметался, не зная, куда податься.

— Скажите, — проговорил я, — а что, если бы вы оказались на месте любой из ваших жертв? Потеряли бы своё достоинство, которого у вас отродясь не было?

— Полагаю, такие твари, как вы, и родную мать не пощадили бы... — добавил Дазай, и голос его сочился ледяным презрением. — Таким, как вы, не место в этом мире.

— По вам никто и не всплакнёт.

— Вы издохнете, как шелудивый пёс.

— И будете гореть в аду, терзаемые адским пламенем и собственной гнусной похотью.

— Не подходите! — закричал он, и голос его сорвался на визг.

— Стреляйтесь, — равнодушно бросил Дазай. — В нас или в себя. Выбирайте.

Убийца метался взглядом, пистолет ходил ходуном. В глазах его плескалось такое безумие, что даже мне стало не по себе.

— Вы... вы... — прошептал он и замолк.

Он вдруг осознал: деваться некуда. Действительно, по нему никто не станет скорбеть. Он подставил единственного человека, который был с ним рядом — брата, что избавлялся от улик. Отец, немощный старик, едва ли проживёт долго и наверняка уже обо всём догадался — ведь сам видел, как эти двое кружили возле его дома.

Выстрел расколол ночную тишину. Мне брызнуло в щёку тёплым, кровь попала в глаз. Тело рухнуло на брусчатку, пистолет отлетел в сторону. Из виска тонкой струйкой текла кровь, смешиваясь с грязью и лунным светом.

Мы стояли над ним. Тишина снова сомкнулась над нами, только где-то вдалеке залаяла встревоженная собака.

— Фёдор, — тихо сказал Осаму, не глядя на меня, — теперь всё кончено.

— У вас тахикардия, — ответил я, — сердце бьётся бешено, словно у загнанного зверя.

Дазай усмехнулся — не искренне, а как-то стыдливо.

— А у вас кровь, — промолвил он, обернулся и подошёл вплотную. Большим пальцем смахнул тёплую каплю с моей щеки.

Мы, не сговариваясь, развернулись и пошли прочь, оставляя за спиной труп и тайну. Где-то над головой всё так же холодно сияла луна, и звёзды гроздились в обруч, словно единственные зрители этого театрального представления.