Syndrom

4.3

К вечеру ливень наконец утихомирился, словно выплеснул всю свою злобу до последней капли. Серые тучи разошлись, явив миру бледно-голубое небо, и косые лучи заходящего солнца золотом легли на мокрую брусчатку, превращая лужи в расплавленное серебро. Город вздохнул влажным, свежим воздухом, в котором смешались запахи мокрой земли и того особого, послегрозового озона, что пьянит сильнее вина.

— Фёдор! — Дазай распахнул окно и высунулся наружу, подставляя лицо последним каплям, срывающимся с карниза. — Солнце! Вы только посмотрите! Неужели этот угрюмый город умеет быть чудным?

Я стоял у порога, уже накинув пальто. Сапоги мои, к счастью, успели подсохнуть, а шерстяные носки, украденные моим бесшабашным спутником, грели ноги почти по-домашнему.

— Одевайтесь, — бросил я коротко. — Выходим.

— Куда? — Он обернулся, и в глазах его загорелся тот самый бесовский огонёк, который обычно предвещал либо глупости, либо неприятности.

— Я направлюсь искать работу. А вы... — я окинул его скептическим взглядом, — можете делать что угодно. Фланировать, например. Наблюдать. Дышать воздухом. Местные жители, кажется, называют это прогулкой.

— О! — Он встрепенулся. — Фланировать! Как истинный парижанин! — И тут же спохватился. — Хотя Париж, как выяснилось, разочаровал меня совершенно. Посмотрим, чем удивит Брюссель.

Мы вышли на улицу, и город предстал перед нами обновлённым, умытым, сверкающим. Капли дождя ещё стекали по черепичным крышам, срывались с водосточных труб, барабанили по карнизам, но в этом уже не было угрозы, только музыка, лёгкая и успокаивающая. Брусчатка блестела, отражая небо, и где-то в вышине, загоралась первая вечерняя звезда.

Дазай шёл рядом, но быстро отстал, увлечённый созерцанием. Он останавливался у каждой витрины, заглядывал в узкие переулки, прислушивался к уличным музыкантам, что уже настраивали свои инструменты. Я же двигался вперёд, зорко вглядываясь в лица прохожих, в двери питейных заведений, в те неприметные закоулки, где обыкновенно собираются те, кому есть что таить.

Мне нужны были игроки. Не те жалкие любители, что резались в карты в поезде, а настоящие, с азартом в крови и пороком в душе. Такие всегда есть в любом городе, и Брюссель, надо полагать, не исключение.

Я прошёл уже с полдюжины улиц, когда услышал за спиной знакомые лёгкие шаги.

— Фёдор! — Дазай нагнал меня, чуть запыхавшийся, но сияющий. — Там такая прелестная лавка! Старушка продаёт настоящие кружева, брюссельские! Вы бы видели... тончайшие, словно паутина! И парк вон там, за поворотом, весь в огоньках! А ещё...

— Осаму, — остановил я его, — вы фланируете или отвлекаете меня?

— И то, и другое, — ничуть не смутившись, ответил он. — Но я подумал: а что, если я буду фланировать рядом с вами? Вдруг пригожусь? Например, замечу то, чего не замечаете вы? Или вам не по нраву работать в паре?

Я хмыкнул, но спорить не стал. Пусть идёт рядом, если ему так угодно. По крайней мере, не придётся потом искать его по всему городу.

Мы двинулись дальше. Я высматривал приметы игорных притонов, а японец взирал в каждый незнакомый для него уголок и дёргал меня за рукав, точно шкодливое дитя. Город оживал после дождя: люди заполняли улицы, открывались кафе, где-то заиграла музыка.

— Смотрите, Фёдор! — Дазай вдруг указал вперёд. — Что там?

Я поднял взгляд. Впереди, на небольшой площади, собралась толпа. Человек пятьдесят, не меньше. Они стояли плотным кольцом, и оттуда доносились встревоженные голоса, женские всхлипывания и чьи-то резкие, командные выкрики.

— И снова... — выдохнул я, чувствуя, как внутри что-то оборвалось.

Мы ускорили шаг, почти побежали. Толпа расступалась неохотно, но я старательно пробивался вперёд, а Дазай поступил хитрее — нашёл, где меньше скопления, и обошёл толпу стороной.

То, что мы увидели, заставило меня замереть.

На мокрой брусчатке, в луже воды, ещё не успевшей впитаться после ливня, лежала девушка. Совсем юная, лет семнадцати-восемнадцати, не больше. Тёмные волосы разметались по камням, платье, некогда белое, теперь серое от грязи и тёмное от крови, было разорвано. Глаза её, широко раскрытые, смотрели в вечернее небо, уже начавшее зажигать звёзды, и в них застыло то же выражение ужаса, что и у той, в поезде.

На шее багровые следы пальцев и та же глубокая тёмно-красная впадина сбоку.

Я стоял и смотрел, и в голове моей билась одна-единственная мысль: «Не может такого быть. Мы ошиблись? Взяли не того? Выходит, ночные терзания были оправданы.

Я вновь подвёл Господа.

Рядом тихо подкрался Дазай, всматриваясь в моё лицо. Я почувствовал, как его пальцы вцепились в моё плечо.

— Фёдор... С ваших слов, подобная смерть. Те же следы.

— Вижу, — ответил я глухо.

Толпа вокруг гудела, кто-то звал милицию, кто-то пытался укрыть тело платком, но никто не решался подойти близко. Слишком страшно. Слишком похоже на то, что все мы пассажиры одного огромного поезда, идущего в никуда, и в конце пути всех ожидает смерть.

Я перевёл взгляд на Дазая. Он был бледен, и в глазах его читалось то же, что и у меня: недоумение. Если убийца из поезда сидит в тюрьме и ждёт суда, то кто совершил это новое зверство?

— Осаму, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только он, — посмотрите вокруг. Запомните лица. Всё, что покажется вам странным, подозрительным, необычным. Мы должны найти этого человека.

— Мы? — переспросил он.

— Да, на этот раз без пари.

Он кивнул, и я увидел, как недоумение в его глазах сменяется решимостью, смешанной с тем самым безумным азартом, который я уже успел изучить.

А где-то вдали завыл сирена, и толпа заколыхалась, зашепталась, задвигалась. Нам предстояло вновь идти по следу чудовища. На этот раз не на спор, а во имя правосудия.

Мы остановились в тёмном переулке, в двух шагах от площади, где ещё гудела толпа. Осаму прислонился спиной к холодной, мокрой стене и уставился в черноту переулка, словно пытаясь разглядеть там ответы на свои вопросы. Я же ходил туда-сюда по узкому пространству, меряя шагами сырую брусчатку, и не находил покоя. Мысли смешались в один гнилой винегрет, где правда, ложь и сомнения плавали вперемешку, не желая разделяться на составляющие.

— Фёдор... — тихо позвал Дазай, не оборачиваясь. — Нам нужно вернуться на место преступления.

— Найти улики? — Я остановился, вглядываясь в его силуэт.

— Не только. — Он повернул голову, и в полумраке блеснули его глаза. — Знаете ли вы, что преступники частенько возвращаются на место преступления? Дабы... ну, понимаете, вспомнить все подробности своего злодеяния. Впрочем, сами понимаете: шанс того, что мы встретим именно убийцу, мал, но не равен нулю.

— У вас нет сомнений, что он в этом городе? — Я сделал шаг ближе. — А насчёт того пухлого мужчины? Ваши подозрения рассеялись?

Дазай приложил палец к губам, явно размышляя.

— Каким образом? Он же не в Брюсселе. — Он усмехнулся. — Вы думаете, он сошёл на станции и пешком добрался до Брюсселя, дабы продолжить свои грязные дела? Вы его переоцениваете.

— Вы правы. — Я кивнул. — Вы говорили что-то о перчатках?

— Да, мне пришлось отдать их следствию. — Дазай поморщился, вспоминая. — Знаете, такие, довольно дорогие. Тонкая кожа, отличная работа. Не думаю, что простой смертный мог бы их приобрести, разве что душу дьяволу продал бы за тряпки.

— Резонно... — Я задумался. — Я, кстати, видел одного мужчину в точно таких же. И обличье у него было шулерское. В поезде, перед самой нашей стычкой.

Дазай замолк, глубоко задумавшись. Я смотрел на него в упор, дожидаясь, когда его мысль созреет. Может, тот мужчина и парень, которого поймали, как-то связаны друг с другом?

— Вы тоже подумали, что они могли быть сообщниками? — спросил Осаму.

— Нам нужно отыскать его.

— Да-а... — озадаченно протянул японец. — Это же так просто: найти одного человека в чужом городе, среди тысячи людей...

— Потому мы разделимся, Дазай. — Я тронул его за плечо. — Но для начала давайте посетим место преступления, по вашей же рекомендации.

Мы затаились в арке соседнего дома и долго наблюдали. Площадь постепенно пустела. Полицейские оцепили место преступления, опрашивали редких свидетелей, что-то записывали в блокноты. Люди расходились, кто с испуганными лицами, кто с жадным любопытством оглядываясь на оцепление.

Никого подозрительного.

Мы просидели в тени не меньше часа. Дазай то и дело порывался выйти, но я каждый раз останавливал его, прижимая ладонью к холодной стене. Он вздыхал, закатывал глаза, но послушно замирал.

— Фёдор, — шепнул он в который раз, когда луна поднялась уже высоко, — может, наш убийца призрак?

— Замолчите, — так же шёпотом ответил я, не сводя глаз с площади. — Преступники всегда возвращаются. Это вопрос времени.

— Это вопрос того, что у нас скоро конечности от холода отвалятся, — парировал он, демонстративно потирая ладони. — Моя японская оболочка не привыкла к такому бельгийскому холоду.

Я покосился на него. Он и правда дрожал. Его лёгкое пальто явно не было рассчитано на сырость и ночной холод. Я вздохнул.

— Ладно. Идёмте.

Мы вышли из укрытия, обогнули площадь по дальней стороне, стараясь не попадаться на глаза милиции. Улицы Брюсселя встречали нас тишиной и пустотой. Фонари отбрасывали длинные тени, где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук казался здесь единственным живым.

— Куда теперь? — спросил Дазай, когда мы остановились на очередном перекрёстке.

Я огляделся. Тёмные окна, закрытые ставни, безлюдные тротуары. Город спал.

— В гостиницу, — ответил я. — Сегодня мы ничего не найдём.

Брюссельская ночь оказалась куда мрачнее парижской. Ни единой души, только, казалось, кто-то или что-то зловеще шепчет во тьме. Или это мнительность? Не ведаю. Слышны лишь наши шаги да стук капель с карнизов. Но в какой-то момент мне почудилось, что шагов стало трое.

Нет, не почудилось. Осаму замер на месте, прислушиваясь.

— Осаму?

— Тш-ш-ш...

Он приказал мне молчать, приложив палец к губам. Мы застыли, вслушиваясь в ночь. За углом мелькнул чей-то силуэт и что-то обронил. Дазай медленно двинулся к потерянной вещице, я же остался стоять на месте, наблюдая.

Через мгновение он вернулся и молча протянул мне маленькую безделушку.

Именная брошь.

Мы побрели обратно, усталые, продрогшие и злые от собственного бессилия. В комнате было так же холодно, как на улице, но хотя бы не дул ветер. Дазай забрался под одеяло, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок.

— Кажется, мы близко к разгадке? — спросил Осаму, поворачиваясь ко мне.

Я вертел в пальцах маленькую изящную брошь с выгравированной буквой «М». Такая же работа, как и та, что мы нашли в поезде. Та же мастерская, те же материалы. Второй трофей убийцы.

— У нас есть две броши, — произнёс я задумчиво. — «Л» и «М». Убийца же не просто так покушается на девушек, у которых есть именные броши?

Дазай приподнялся на локте, и даже в темноте я увидел, как блеснули его глаза.

— Хах, нет, Фёдор, — усмехнулся он, — убийца сам их и раздаёт. Или оставляет как визитную карточку. Такие убийцы часто так делают. Им нужно, чтобы их узнавали. Чтобы знали, что это их рук дело.

Я прозрел. В голове щёлкнуло, соединяя разрозненные куски в единую картину.

— Значит, он не просто убивает, — медленно проговорил я, — он метит своих жертв. Дарит им броши и забирает жизни. Буквы... может быть, инициалы? Или порядок?

— Или прихоть, — пожал плечами Дазай. — Я слышал про одного человека, который коллекционировал локоны своих жертв. Здесь броши. Каждому своё безумие.

Я подошёл к окну, глядя на тёмную улицу. Дождь прекратился, но сырость всё ещё висела в воздухе, пробирала до костей.

— Если он раздаёт броши, значит, он знакомится с девушками заранее. Входит в доверие. Дарит украшение... а потом убивает.

— Романтик, — фыркнул Дазай. — Ужасный, но романтик. Сначала девичьи грёзы, потом слёзы.

Я обернулся:

— Вы понимаете, что это значит? Он не остановится. Он уже убил двоих. Будет третья.

Дазай вздохнул и откинулся на подушку.

— Значит, у нас есть две броши и никаких зацепок. Ни лица, ни имени, ни голоса. Только буквы.

Я молчал. Он был прав. Мы знали слишком мало.

— Фёдор, — вдруг тихо позвал Осаму.

— Что?

— А если он охотится на тех, у кого имя с определённой буквы? Может, убивает по алфавиту? Тогда следующая будет «Н».

Я задумался. В этом было зерно. Если убийца идёт по алфавиту, значит, у нас есть шанс предугадать следующую жертву. Но как найти девушку с инициалом «Н» в огромном городе?

— Это игла в стоге сена, — сказал я вслух.

— Знаю, — ответил Дазай, — но лучше, чем ничего. Завтра пойдём к ювелирам. Такие броши делают на заказ. Кто-то должен помнить, кто их покупал.

Я посмотрел на него с удивлением:

— Вы думаете, убийца заказывает их у местных мастеров?

— А почему нет? — Он зевнул. — Это же его почерк. Его искусство. Такие люди тщеславны. Им нужно, чтобы их творения были единственными в своём роде. Вероятнее всего, он заказывает их в одной мастерской.

Я не нашёл, что возразить. В его словах была логика.

— Спите, — сказал я. — Завтра с утра начнём.

Он что-то пробормотал в ответ и вскоре задышал ровно. А я ещё долго сидел у окна, глядя на спящий Брюссель и вертя в пальцах две маленькие броши. «Л» и «М». Две загубленные жизни. И где-то там, в темноте, бродит тот, кто готовит третью.

Ночью я проснулся от пронзительного скрипа половиц. По всей видимости, Осаму решил отлучиться. Я чувствовал, что его вновь что-то беспокоит, но, зная его нрав, решил не вмешиваться — утром сам расскажет, да ещё и в красках, с присущим ему драматизмом. Я вновь сомкнул веки, проваливаясь в то странное состояние, что заменяло мне сон, не отдых, не забытьё, а обыкновенный душевный мятеж, застывший в ожидании.

Очередное утро. Те же серые лучи, пробивающиеся сквозь мутное стекло. Та же комната с облупившейся штукатуркой. Тот же Брюссель за окном чужой, равнодушный и промозглый.

Дазай уже не спал. Сидел на своей койке, устремив взгляд куда-то в стену, в глубоких думах, из которых его не мог бы вырвать даже ураган. Я медленно приподнялся, накинул пальто и встал напротив, без «доброго утра» и прочих пустых слов. Ни он, ни я сейчас не желали тратить время на любезности.

Но что-то было не так. Я всмотрелся внимательнее и понял: японец изменился. Стал словно чётче, собраннее, выглядел посвежевшим, несмотря на бессонную ночь. Я прищурился, глядя на него сверху вниз. Он, заметив мой взгляд, в недоумении прищурился в ответ.

— И что это за взгляд? — В его голосе проскользнула привычная ирония. — Опять меня подозреваете?

— Нет. — Я покачал головой. — Вы за ночь изменились.

Он удивлённо вскинул бровь, а затем на губах его заиграла та самая загадочная улыбка.

— Хах, вот же, внимательны. Ну да, вы правы. Кое-что во мне и правда изменилось.

Я перевёл взгляд ниже и наконец понял. Бинты. Совсем новые, белоснежные, аккуратно намотанные и такие... неуместные. Раньше они были серыми, заношенными, а теперь сияли чистотой, словно он только что из лазарета.

Я не стал спрашивать. Только кивнул в сторону двери.

— Идёмте.

Мы вышли из ночлежки, и утренний Брюссель встретил нас сыростью и запахом свежей выпечки от ближайшей булочной. Дазай шагал рядом, и я чувствовал, что он то и дело косится на меня, ожидая вопросов. Но я молчал. Если захочет – расскажет сам.

Направились в центр, туда, где по нашим предположениям должны были располагаться ювелирные лавки. Обследовать предстояло каждую, переговорить с каждым мастером, показать броши, вдруг кто-то опознает работу.

Брюссель медленно просыпался вокруг нас, открывая ставни, выкатывая тележки с товаром, наполняясь голосами и звуками. Где-то впереди нас ждали ювелирные лавки, хмурые мастера и, может быть, след убийцы. Но меня не покидала мысль: вдруг преступник, неведомо для каких целей, сам выкинул эту брошь, дабы мы нашли её? Иначе нам несказанно повезло.

Первая лавка оказалась заперта. Вторая встретила нас табличкой «Закрыто на ремонт». Только третья. Крошечная мастерская в полуподвале, с вывеской, потускневшей от времени, оказалась открыта.