Syndrom 1.1

Глава 1

Рождество 1923 года от Рождества Христова.

За окном воет снежная буря, небрежно швыряя в свинцовое стекло ледяную крупу. На душе — покой, даже скорее пустота, что преследовала меня всю мою бесконечную жизнь. Несмотря на лихолетье, на голод и разруху, терзающие Россию, чувствую себя умиротворённо, хоть и знаю: вот-вот за мной придут. Убьют. Срежут купол, сожгут святой лик в деревянной ризе.

За спиной, в ветхом, рассыхающемся серванте, стояла икона Спаса Нерукотворного. Из очей Христовых сочилось мутное масло, похожее на кровавые слёзы. Казалось, икона плачет под игом комсомольского Рождества, плачет от того, что люди отреклись от Бога. Шествия во время Святок ныне имеют характер вздорный и кощунственный. Жгут иконы, ставят абсурдные пьесы, глумясь над попами и священнослужителями. Руки мои невольно сжимались в кулаки, а пламя свечи тревожно подрагивало. Метель завывала громче, словно призывала покарать всех отрёкшихся и предавших Небесного Отца.

В дверь гулко ударили два раза. Я медленно поднялся, отложил записную книжку на край стола и бесшумно подкрался к двери, прислушиваясь. Слышен лишь хрустальный звон снега о крышу. И ещё — едва уловимое переминание с ноги на ногу. То ли от холода, то ли готовясь выломать ветхую дверь и напасть. Нынче никому нельзя доверять, добродетель нынче в загоне.

Я подошёл к столу и двумя пальцами потушил свечу. В кромешной тьме, на ощупь, нашарил рукоять ритуального ножа. Забившись в угол своей крохотной комнатушки, я сильнее сжал нож, настраивая себя на тягчайший грех. Сердце колотилось о рёбра и в висках, глаза были широко раскрыты и смотрели в пустоту.

Больше никто не стучал. Лишь очень тихо что-то застучало по деревянному полу. Я разжал кулак, и металлический нож с рваным грохотом упал. По ладони поползло щекочущее тепло, словно крохотная змейка обвила пальцы. Достав из кармана коробок спичек, я зажёг огонь, прикрывая пламя ладонью. Рука моя была в загустевшей крови, что уже перестала течь и покрылась тонкой плёнкой. Я зажёг свечу, убрал спички в карман и вернулся к столу с прежним умиротворением в душе.

8 января.

«За сей век я не покарал ни одного порочного человека. Посему оставлю своё действо и озабочусь пока о собственном благополучии.»

4 февраля 1923 год

В России стало слишком грязно. Настолько, что и моя душа понемногу начала гнить. Я впервые за всю свою долгую жизнь решил посетить Францию. Денег, однако, катастрофически не хватило уже на третий день в «городе любви». Да, действительно, любовью здесь даже не пахнет. Как-то, проходя по площади, я заметил русского поэта, который отчаянно пытался продать свою шинель. Должно быть, какой-нибудь из чрезмерно щедрых парижан решился обменять монеты на пропахшую поганой тряпку. Я взглянул на него, и, увидев его отчаянные глаза, тотчас отвернулся, брезгливо фыркнув. «Футурист», — подумал я. На лице его написано стремление разрушить фундамент и остаться ни с чем. Лишь кривить рожу да спасаться бегством от строгой цензуры, ибо пишут сплошную порнографическую дрянь, приплетая к ней убожество жизни и власть предержащих. Впрочем, соглашусь: у власти редко когда бывает чувство морали. Каждый из нас и сам-то не ведает значения слова «этика». Во лбу народа, да что там народа — у всего человечества, выжигается клеймо: порок. Жажда мести, чревоугодие, ложь, пошлость. Каждый грех отравляет моё и без того мёртвое сердце. Я решаюсь уйти от здешнего мира и наконец утихомириться. Даже не помню, когда в последний раз чем-либо довольствовался.

* * *

Я сидел в ночлежке и прикидывал, сколько в среднем может прожить исхудавший человек без еды и воды. С водой, слава богу, особых проблем не было: великая Сена — богатый запас пресной воды, единственный её изъян — грязь. Я подошёл к камину, напоминающему жерло чёрной дыры. Авось сей вековой уголь сгодится, чтобы очистить речную воду?

— Для адсорбции лучше всего использовать активированный уголь, этот же ни на что не годен.

Внезапно позади раздался голос. Я неоднократно ловил себя на мысли, что голоса у людей бывают весьма схожи, но этот я слышал впервые. Обернувшись, я увидел молодого человека. Не сказал бы, что он европеец, однако акцент у него был изрядный, даже отменный. По всей видимости, азиат. Одет ни богато, ни бедно, но, судя по всему, как и я, на мели.

— Откуда вы узнали, что я собираюсь делать? — Я даже невольно улыбнулся, глядя в его полусонные глаза.

— В первый день в ночлежке я точно так же косился на камин, но, говорю же, им едва ли можно разжечь огонь: он весь сыплется, — незнакомец развёл руками и спрятал их в карманы своего пальто. Да, он, видимо, имеет здесь больше опыта, нежели я. — Лучше уж применить аптечный вариант.

— Сколько вы уже здесь обретаетесь?

— Недолго. Пять ночей. А вас я впервые вижу. Сегодня только пришли? — Незнакомец забавно склонил голову набок, словно любопытное дитя. Впрочем, чего ж удивляться, выглядел он молодо.

Я тоже сложил руки в карманы и присел на жёсткую раскладушку, закинув ногу на ногу, и поднял свои большие глаза на эти узкие, по-лисьи хитрые, азиатские.

— Вы наблюдательны. Откуда будете?

— Из Японии, из Иокогамы.

Впервые вижу пред собой этакую заморскую зверюшку. Как он только добрался до Запада? Уму непостижимо.

— Вот как? Вы японец и столь безупречно говорите по-французски? — Сказать честно, если б я на родине заговорил по-японски, на меня б смотрели точно так же, а то и вовсе убили бы.

Молодой человек неловко фыркнул и махнул рукой.

— Благодарю. Досконально изучал, и, как видите, не зря.

— Слышал, Япония ныне процветает. Не желали бы вы воочию узреть, как Родина достигает вершин? — Я на минуту серьёзно задумался: что такой, как он, здесь делает? Ещё и ни гроша в кармане.

— Время узреть всегда найдётся, а вот кругосветное путешествие я могу и упустить... — Он улыбнулся чересчур ехидно, глядя на меня, словно прочёл мои подозрения и откровенно лукавил, глядя прямо в глаза. — Но здесь... Вы бы знали, что такое парижский синдром...

Я не был наслышан об этой забаве и поначалу думал, что это нечто вроде чумы, поражающей человеческий разум. Однако оказалось, что это местный «синдром» у жителей Японии, чьё представление о Париже разбивается о жестокую реальность. Молодой человек поведал мне о своей картине Парижа: о запахе сдобы, о грациозных француженках в коротких платьицах и, конечно, об Эйфелевой башне, единственной детали, что позволяет понять — это не рай, но город любви — Париж. Но всё рухнуло в одночасье, словно на глазах японца убили всю его семью. Вместо выпечки — грязь, вместо милых француженок — сплошная брань... Не представляю, что стало бы с этим бедолагой, окажись он в России. Удивительно, но факт: почти у всех японцев по приезде в Париж наблюдается сей синдром — депрессия, тревога на фоне разрушенной картины мира, одним словом, фрустрация от парижской яви.

— Стало быть, вы поскорее хотите уехать? — спросил я, даже не подумав. Тот встал прямо напротив меня и не переставал улыбаться. И у этого человека депрессия?

— Это лишь подтвердило, что хорошо там, где нас нет. По правде говоря, я не знаю, куда держать путь дальше... Я так устал.

Это прозвучало столь отчаянно, что мне захотелось встать и уйти. Я совершенно не знаю, что делать в ситуациях, когда кто-то бьётся головой о стены от горя или рыдает навзрыд. Однако японец быстро переменился в лице и... пристально уставился на меня.

— Вы тоже не знаете, куда держать путь?

Вопрос или утверждение? Хоть я и видел его впервые, ничуть не удивился бы, знай он обо мне наперёд без единого моего слова. Я кивнул, глядя куда-то ему в переносицу, и он тотчас присел рядом со мной на раскладушку, отчего по всей ночлежке разнёсся противный скрип.

— А вы не похожи на француза. Откуда будете вы? — Он с любопытством склонил голову, пытаясь, видимо, по лицу определить национальность. Да разве ж сие важно?

— Москва... Город такой в России.

— А здесь вы что делаете? В России стало чересчур холодно?

Улыбка его была зловещей и на секунду даже разозлила меня, но я сохранил хладнокровие.

— Ещё как, — отрезал я на низкой ноте. Голос мой сел невольно при одной лишь мысли о том, что ныне творится на родине... Я любил простор, суровую зиму и запах чабреца, но всей душой презирал власть.

— Нынче везде нехорошо... Погано. Но, может, за всё путешествие я отыщу смысл своей жизни? Как думаете?

Можно ли обрести смысл жизни, бесконечно фланируя по чужбине? Нет, смысл жизни единственно тот, что дан нам Богом. Я покачал головой, невольно усмехнулся, сцепив руки в замок.

— Смысл жизни — понятие, ныне излишне избитое. Ваши помыслы исчерпали свою ценность до обгладанных костей.

— Не будьте столь консервативны! С таким отрицанием всего современного вы слишком быстро состаритесь или вовсе сойдёте с ума.

Японец просто смеялся над моим кредо. Хотя мне, в сущности, было плевать на дерзость и невежество со стороны людей, слова азиата почему-то задели... Знал бы он, что я живу не один век, — хотя, если принять сие в расчёт, я чувствую себя героем комедии. Лучшим способом замять тему о старости и разногласиях, думаю, было бы завести разговор о чём-то менее принуждённом и более лёгком, ибо сил на пустые дискуссии у меня не оставалось.

— Туше. Лучше скажите, как к вам обращаться.

Незнакомец перестал улыбаться и серьёзно посмотрел на меня, словно я задал глупый вопрос.

— Вам по буквам или на слух воспринимаете?

— Как угодно, — я склонил голову к груди и махнул рукой, давая знак, что мне совершенно всё равно.

— Дазай Осаму. А вас как величать?

Да, имя и фамилия эти были мне дики, но вызвали интерес, как нечто новое, а не привычные «Иван» или «Николай»... Припомнив второе имя, я ощутил, как по телу пробежал холодок. Я отвлёкся от тленных воспоминаний, дабы ответить на вопрос:

— Фёдор. Думаю, фамилия Достоевский для вас будет трудна...

— Ничуть, Дост-кун.

Обернувшись к нему в полном недоумении, я заметил, как тот беспечно постукивает ногой по полу и глядит в потолок, словно шкодливое дитя. Так нагло обкорнать мою фамилию — это ещё суметь... Однако не подав виду, что недоволен его обращением, я отвернулся к окну, пытаясь и для него придумать столь же нелепую кличку. Но не успел я сообразить, как тот встал с раскладушки и протянул мне руку в знак знакомства.

— Господин Достоевский, не желаете ли вы путешествовать со мной? У меня совсем денег не осталось, а коли я буду беден и одинёшенек, то помру в мучениях... А боли я не выношу. Прошу, рассмотрите моё предложение.

Секундный ступор — и я пожал ему руку с лёгкой улыбкой. Позабавил меня сей господин то ли наивностью, то ли жалостью — не ведаю, но в то же время ничего из этого в его глазах не читалось.

— Заманчиво. Мне нужно подумать. Узнать вас получше, а то мало ли — вы человек ненадёжный.

— Как угодно. Надеюсь, не разочарую вас, — он убрал руку в карман и продолжал смотреть на меня сверху вниз. — Думаю, мы сыщем общий язык.

— Ваш темперамент не вызывает у меня тревоги. Однако ваша весёлость нескромна — бывает, меня это напрягает.

— А вы холодны. Само олицетворение русской зимы из романов века минувшего. Да и манерами словно из позапрошлого столетия, — Дазай посмеялся, пытаясь разрядить обстановку, но я никак не отреагировал. В груди что-то перемкнуло. Он точно попал не в бровь, а в глаз. Нет, невозможно, чтоб он сделал это нарочно: просто ткнул пальцем в небо — и столь удачно.

Я приподнялся с раскладушки, встал напротив нового спутника и решил вновь уклониться от неприятной беседы.

— Сколько у вас осталось денег?

Господин Дазай порылся в карманах и извлёк четыре монеты... Несчастный человек, который едва ли проживёт день в Париже. Я прикинул, сколько у меня: центов пять-шесть...

— Думаю, сего нам хватит дня на три. Ежели тратить с умом — то на неделю.

— А вы умеете играть в карты? — вопрос был неуместен, но я не оставил его без ответа.

— Умею. Но сейчас нужно решить вопрос куда более насущный.

— Нет, вы послушайте! На соседней улице, в одном из домов, собираются молодые люди и играют на деньги... Может, нам стоит попытать удачу? Если соблюсти сумму наших денег, хватит на одну ставку.

Я покосился на него. Идея была сущим безумием: так запросто профукать последние гроши в чужой стране, где ты никому не нужен. Однако... есть шанс удвоить сумму. Я вновь на ощупь пересчитал деньги в карманах и задумался, застыв взглядом где-то на пуговице пальто месье Дазая. А после выпрямился и изрёк:

— Можно попробовать, но вы понимаете, каков риск?

— По-моему, мы ничего не теряем: с этими деньгами всё равно делать нечего, а я вам предлагаю удвоить наши «сбережения».

— В какие игры они играют?

— Понятия не имею. Когда я хотел краем глаза взглянуть... со мной обошлись крайне неуважительно. Они неприветливы к тем, кто желает просто посмотреть за игрой, — кроме девушек, конечно... Но игроков там с каждым днём больше, не мы одни на мели в этой проклятой стране...

Впрочем, сих жалких десяти монет действительно не хватит на долгую счастливую жизнь, где каждый местный смотрит по-волчьи. К тому же я часто игрывал на деньги в свои юные годы; быть может, за несколько веков навыки не утрачены? Я вновь скептически оглядел господина Дазая, его забинтованные руки и гроши на его бледной ладони. Невольно я кивнул и обратился к нему:

— Коль вы столь легко можете доверить мне на кон свои последние гроши, — я горько усмехнулся, — то, так уж и быть, давайте попытаем.

Японец сразу встрепенулся, словно не ожидая моего согласия на эту авантюру. Он почесал затылок, сжал в руке монеты и спрятал в карман.

— Всё же у меня тогда вышло чуть-чуть подсмотреть за их игрой... Там было четыре игрока.

Деберц... или Бридж?.. Я пытался припомнить все возможные азартные игры, в которые играл в свою подлинную молодость... Если прикинуть, это могло быть что угодно.

— Вам ещё что-нибудь известно?

— Они подозрительно смотрели друг на друга.

В любой азартной игре кто-нибудь да посмотрит на тебя с подозрением... Я поднялся на ноги, уже готовясь выйти «блеснуть своим интеллектом». Господин тотчас развернулся к двери и, словно Сусанин, повёл меня до притона, где люди не от хорошей жизни пытались заработать себе на хлеб. Тем не менее спутник вёл себя весьма равнодушно: спрятал руки в карманы пальто и молча шагал, глядя себе под ноги. В этот момент я не мог угадать, о чём он думает: жалко ли ему отдавать свои гроши или просто не хочется вновь встречаться с лудоманами.

— Вас что-то гнетёт?

— Париж...

— Ах да, — я на время позабыл о его занятном синдроме, что невольно вызывал у меня улыбку. — Париж — не самое худшее, что есть на земле.

— Понимаю, всё равно удручает. И вот мы уже пришли.

Японец указал рукой на убогую узкую улочку, где меж домов было от силы саженей пять в ширину. Я шагнул вперёд, чувствуя, как господин остался позади, не желая идти со мной, но после он окликнул:

— Вы кое-что забыли, — он сделал несколько быстрых шагов и, приблизившись, сунул руку мне в карман, дабы положить свои деньги к моим. — Удачи вам в баталии.

Он помахал мне рукой и скрылся за углом одного из домов. Я слабо улыбнулся. Удача здесь совершенно ни к чему, она мне вовсе не понадобится, думал я. Я углубился в улицу, заметив пьяную компанию в нише между ближайшими строениями. Ветхий стол со скамьями, а композицию дополняли пустые бутылки и фляги. Здесь я услышал, к прискорбию своему, русскоязычную брань... Сидели мужики: по виду француз, два русских и немец. Не жизнь, а анекдот. Я переступил через разрушенные временем ступеньки и разглядел своих оппонентов получше. Что русские мужики были до безобразия пьяны — ничуть меня не удивило. Я продолжил говорить по-французски, желая, чтобы те не признали во мне «своего».

— Приветствую, господа. Я слышал, вы здесь играете на деньги?

Француз считал в сухих жёлтых ладонях мелочь и не обратил на меня внимания. Немец сидел в углу и смотрел на меня как на потенциального врага. Лишь двое мужиков взглянули на меня обыкновенно — с надменностью, хоть видели впервые. Один из них прокашлялся, поднял голову и ответил в весьма грубой форме:

— А чё? Можешь предложить что ли? Ты, видать, не местный, ибо всех здешних мы уж обчистили, — он мерзко засмеялся, точно задыхался и вот-вот преставится.

— Да... я приезжий, решил, что неплохо будет развеять скуку.

— Один? — Он приподнял бровь, глядя на меня как на дурака. — Время, когда всякий мог прийти в одиночку, чтоб срубить деньжат, кончилось. Теперича нам нужно брать двойную оплату.

— Что вы имеете в виду? Первоначальная ставка повысилась?

— Ставка — нет. Игроки — да. Мы ведём список тех, кто нам задолжал, а посему, коли кто из двоих проигрывает, то берёт на себя долг, если не в силах оплатить.

— Но какой в том прок?

— Прок? Срубить голову сразу двоим. Че, мужик, никак не врубаешься? Мы играем парами. У нас с Петром самая что ни на есть мужицкая дружба! Всех буржуев на кол посадили, а, Петя? — он хлопнул товарища по спине, отчего раздался болезненный треск, но мужик не отреагировал по причине своего опьянения... — Ну ладно, сыграю с этим... Как там тебя? — Он задел француза локтем, отчего тот выронил всю мелочь на пол и немедля нагнулся.

— Позвольте спросить, — прервал я его пьяный монолог, — почему я не могу сыграть с вами один?

— Потому что в игре надобно четыре игрока, то бишь две пары. Ты никогда в Кента не игрывал?

Тут я прозрел... Я постоял несколько секунд на месте, после чего откашлялся, дабы привлечь к себе внимание.

— Обождите.

Я не ведал сути сего безобразия. Кент... Стоп, Кент... Я наблюдал ещё в родном городе, в одном из низших заведений, за этой клоунадой. Я не уверен в своих способностях работать в паре, да и господин Дазай мне далеко не «кент»...

Я прошёл за угол, где скрылся господин Дазай, и тотчас отыскал его на одной из скамей, рядом с женщиной, всецело завладевшей его вниманием. Глубокое декольте, алое, я бы сказал, кровавое платье и убранные пурпурные волосы. Я осторожно приблизился, дабы не смутить даму.

— Господин, вы мне надобны как никогда.

Японец вздрогнул от лёгкого испуга, так что даже выпустил руку женщины из своих ладоней.

— Что ж вы так пугаете! Что случилось?

— Вам придётся сыграть вместе со мной.

Дазай осторожно взглянул на женщину, которая выглядела заинтригованной. Он что-то прошипел себе под нос на своём заморском наречии — я, естественно, не понял, но совершенно уверен, что нечто скверное.

— Будь по-вашему. Пройдёмтесь.

Японец протянул руку даме, обхватил её ладонь, опустился на одно колено, элегантно прикоснулся лбом к её руке и прошептал столь сладко, что одурманило бы и меня. Почти.

— Как только я закончу, тотчас же вас навещу... Ступайте к себе и ждите меня.

Видать, дама смутилась, но на лице её играла улыбка. Не сказать, чтоб красивая. Фальшивила, очевидно. Я устал ощущать себя третьим лишним и решил наконец отрезвить господина Дазая, тронув его за плечо.

— Прошу прощения, но нас ожидают.

Он нехотя поднялся на ноги и вздохнул, провожая свою любовь взглядом.

— До встречи, чудеснейшая!

Мы шли в тишине. У меня не было желания вникать в интриги господина Дазая, покуда они оставались для меня незначительными. Главное, что сей японец в моём распоряжении. Дам ему указания — и пущай разбирается. На деньги играем — должен постараться. Он же, чудак, шатался из стороны в сторону, словно одурманенный. Вздыхает, лицо его более не бледно, а исполнено жизни. Противно смотреть: никогда не понимал я романтиков.

— Вы готовы играть, господин Дазай?

Японец плавно развернулся ко мне, и на лице его сияла улыбка. Это очень скверно. Он явно не настроен должным образом.

— Ах, играть в карты? Знали бы вы, сколь я ничтожен в этом! У нас отродясь такого не водилось. И таких прекрасных созданий тоже-е-е...

Лицо моё сморщилось. Мы остановились на углу, дабы продолжить беседу с глазу на глаз.

— Послушайте, на кону наши последние гроши. Будьте серьёзны. Вам не нужно вникать во все тонкости, довольно просто смотреть на меня и на противников.

— Какой кошмар, — японец наконец переменился в лице, и его скривившаяся физиономия выглядела уместно. — Но я даже не знаю правил и... ни разу не интересовался этими вашими азартами.

— Не выводите меня из себя, просто смотрите на меня.

— А вас легко вывести?

— Ежели из-за вас мне будет худо, вам будет худо в тысячу крат.

Мы вернулись. Мой союзник сел подле меня, весь съёженный и несчастный. Я не питаю к нему жалости, лишь злость оттого, что всё приходится брать в свои руки и забот прибавилось, ибо он — обуза. Словно омертвевшая нога, от коей нет проку, одна помеха. Мы расселись напротив своих партнёров. Немец сдал каждому по четыре карты. Господин Дазай забавно пересмотрел свои по одной и положил рубашкой вниз — благодарю Бога, что не вверх. Я показал ему, как надлежит держать колоду; тот закатил глаза и взял как положено.

— Я и без вас знаю, не столь глуп, — шепнул он мне и спрятал глаза за картами.

Мы условились о невербальных знаках. Начали с простого: если господин Дазай собирает каре, он просто кладёт руку на стол; если же собираю я, я меняю порядок карт.

Первый раунд.

Русский и француз... Стоит дать им имена. Простак и Дурак. Тривиально, зато понятно. Простак разложил первый ряд по четыре карты; на руках у меня уже были две шестёрки — треф и пик, оставалось набрать ещё две. На столе лежали дама, туз, пиковая семёрка и червовая пятёрка. Японец взял семёрку и отложил короля треф; его же подобрал Дурак; Простак взял пятёрку. Я для виду взял даму.

Подозрительное молчание. Дурак разок хрюкнул, потёр рукавом рот и широко расставил ноги. Что ж, под стать русскому нраву. Я взглянул на господина Дазая — он смотрел в свои карты, словно нарочно пряча глаза от чужих.

Простак приложил палец к губам и прошипел. Дурак тут же вздрогнул, точно хотел взвизгнуть, но в последний миг передумал. В следующем ряду я увидел шестёрку червей. Я не стал брать сразу, понаблюдал, пытался намекнуть союзнику глазами, чтоб тот подобрал карту. Однако господин Дазай взял восьмёрку бубен и проигнорировал меня, а Дурак взял короля пик и громко вздохнул. Повисло молчание. Японец уставился на меня. Я глядел на него точно так же. Он кивнул на Дурака и продолжал смотреть на меня. Я никак не отреагировал. Возможно, это было нарочно, чтобы сблефовать. Простак проморгался, думал секунд десять, потом подобрал одну из карт. Я проигнорировал шестёрку и взял ненужную — слишком рискованно брать нужную. Быть может, позже я смогу её взять, когда начнётся другой круг.

Перед третьим раундом мы долго смотрели друг на друга. Дурак широко распахнул красные, гнойные глаза и хихикал; Простак тихо, равнодушно оглядывал всех; японец выглядел как грешник в церкви; я же просто старался не расхохотаться.

Третий раунд.

Игра продолжается. Господин Дазай первым берёт карту и сидит смирно. Потом берёт Дурак, затем Простак, следом и я. И вдруг мой союзник подаёт голос:

— А вы не объяснили, что делать, если я набираю каре?

Дурак взревел:

— СТОП, КЕНТ!

Молчание. Господин Дазай раскладывает все свои карты на столе. Семёрка черви, восьмёрка бубен, туз пик и дама.

Дурак по-звериному уставился на японца.

— Грязно играешь, сукин сын... — рыкнул он по-русски.

— Надеюсь, вы сделали мне комплимент.

И тут я по-новому взглянул на своего союзника. Как оказалось, хитрить он умеет. Сие доброе начало.

Простак вновь перетасовал карты и сдал по четыре. На сей раз мне не повезло — все оказались разномастные. В ходе игры господин Дазай не смотрел на меня. Мы проиграли этот раунд. Простак собрал все карты, и каким-то образом Дурак это проведал.

Мы отошли в сторону перед решающим раундом.

— Господин Дазай, я вас убедительно прошу: смотрите на меня, — говорю я ему чуть ли не с мольбой.

— Я знаю, что вам не хватило одного короля. Он был у меня.

Я промолчал. Ничего не стал отвечать. Если господину угодна стихийность — не мне его переучивать. Он всего лишь мой слуга в сей игре, от коего зависит моё благополучие.

— Эта игра не столько на доверие, господин Достоевский, сколько на умение прочувствовать энергетику других людей. Пьяница явно не в себе — в этом его преимущество. От него не исходит ничего. Француз же, в сущности, не так прост, как вы полагаете, — японец обернулся к соперникам и прищурился, глядя пронзительно. — У него чуткий музыкальный слух. Пальцы его все в мозолях — вероятно, от струн. Он слышит каждое наше движение, каждый вздох и в то же время смотрит лишь на пьяницу, дабы не упустить его знак.

— Вы знаете, какой у них уговор?

Господин Дазай приложил палец к подбородку и взглянул исподлобья.

— Могу предположить. У пьяницы зрение слабое, а на слух он никаких знаков не принимает. Посему, скорее всего, француз наступает ему на ногу. А пьяница дважды моргает подряд.

— В таком случае я подставлю свою ногу, дабы подставить француза. А вы... Смотрите на русского.

— Мне страшно на него глядеть...

— У вас нет выбора. Либо давайте поменяемся местами.

Японец прищурил и без того узкие глаза и промолчал с полминуты, после чего едва заметно кивнул.