Sylphide

https://mrakopedia.net/wiki/Sylphide

- Это мне прислал один поклонник, - Анфиса таинственно понизила голос, - Он потомственный аристократ из бельгийского Конго.

- Анфиска, ты опять сочиняешь! Ты хоть в учебник географии загляни, бельгийского Конго уже давно не существует. Хоть один раз в жизни скажи мне честно, откуда это?

Анфиса специально выдержала многозначительную паузу, чтобы поинтриговать подругу, и призналась:

- Верка, на самом деле, я сама понятия не имею, кто мне её отправил.

Речь шла о странной посылке, которую Анфиса Сафонова, на тот момент безработная художница, обнаружила в своём почтовом ящике.

Анфиска, на твоём месте я бы с этим не связывалась, я тебе серьёзно говорю. Сейчас времена такие, недавно вот, я слышала, один человек взял посылку, а она у него в руках как взорвись - и всё, нету его.

Верка, лучшая подруга и бывшая однокурсница Анфисы, имела мужа и двоих детей, но и к Анфисе относилась почти по-матерински, и любила приговаривать:

- Эх, Анфиска-Анфиска, совсем ты не знаешь жизнь, пропадёшь ты без меня.

Анфиса была из Настоящей Советской Интеллигентной Семьи, и её с детства окружали альбомы Шишкина, Васнецова и Врубеля. По мере сил и возможностей она подражала им, разрисовывая обои, и уже тогда, в отличие от многих детей, уверенно отвечала на вопрос, кем она хочет быть, когда вырастет. Но настоящим потрясением для неё стали рисунки Николая Калмакова, которого она открыла уже в студенчестве, в начале девяностых. Моне, Ван Гог, Климт, Мунк, Матисс - все они рисовали наш привычный мир, пусть и с непривычных углов зрения, как вот можно сфотографировать обычный предмет с необычного угла: например, снять внутренности гитары так, что они будут выглядеть как комната. Даже у Пикассо, Кандинского, Малевича мир всё равно был нашим, пусть и разбитым на странные осколки. А глядя на картины Калмакова, Анфиса впервые почувствовала, что это какой-то абсолютно другой мир. У Ван Гога или Пикассо привычный мир порой притворялся чем-то другим - мир Калмакова, наоборот, всегда оставался другим, даже если иногда пытался отчасти притвориться чем-то привычным.

А ещё она с ранних лет очень любила “Алису в Стране Чудес” и “Алису в Зазеркалье”, и очень жалела, что родители не назвали её Алисой: это надо же - ошиблись всего на две буквы! И новым знакомым она часто представлялась Алисой. Но был в “Алисе в Зазеркалье” один момент, который с детства её пугал: эпизод, где Траляля и Труляля говорят Алисе, что она на самом деле сон Чёрного Короля: “Стоит Королю проснуться, и ты – тю-тю! – растаешь, как дымок от потухшей свечки“. Как бывает у детей, этот странный страх в какой-то период захватил её, и она домогала родителей вопросом: “А вдруг мы все на самом деле кому-то снимся? Он проснётся - и нас не будет”.

В 1993 Анфиса, только что вышедшая из студенчества, вкатилась на рынок: тогда появлялось много новых компаний и брендов, и художники были довольно-таки востребованы. Поначалу у неё были мелкие подработки, но потом появился и первый крупный проект: её пригласили нарисовать слоника Макса для одноимённой серии детских соков. Анфисе было скучно рисовать обычного слоника, и она нарисовала такого, как в детском стишке про “крылья как у пчелы, вместо ушей цветы”, вдобавок сделав его зелёным в оранжевую полоску. Работодатели, к счастью, оценили её креатив, щедро ей заплатили, и подарили ей на память плюшевого слоника. Бренд, правда, прожил недолго, и Анфиса в глубине души подозревала, что в этом виноват её слоник: вероятно, родители при взгляде на него думали, что в соки входит что-то не то.

А в 1996 году Анфисе неслыханно повезло - она устроилась в компанию “Нептун”, занимавшуюся разработкой компьютерных игр. Они создавали аркадный шутер в стиле Zombies Ate My Neighbours, но на отечественном материале - с Вовочкой Сидоровым в качестве главного героя, и с монстрами из пионерских страшилок в роли врагов. Анфиса целыми вечерами с удовольствием рисовала Красную Руку, Гроб на Колёсиках, Оранжевые Глаза, Белые Перчатки, Зелёные Пальцы, Зелёный Пистолет, Пёструю Ленту, Чёрный Тюльпан, Стеклянную Куклу, Чёрную Простыню, Жёлтые Шторы, Обезьяну с Бритвой, и многих других. Каждый уровень игры предварялся стишком-садюшкой, зачитанным детским голоском - и тут Анфисе снова повезло: оказалось, что её голос идеально подходил. Так что её взяли ещё и на озвучку, и в свободное от рисования время она зачитывала в микрофон что-нибудь вроде:

"Маленький мальчик нашёл кимоно,

Пару приёмов он видел в кино.

С криком "Кия!" и ударом ноги

Папины яйца стекли в сапоги."

На том уровне Вовочка действительно наряжался в кимоно и ударом ноги выносил всех монстров.

Или же нетленную классику:

"Маленький мальчик нашёл пулемёт,

Больше в деревне никто не живёт.

Кроме деда Архимеда,

У которого торпеда."

На этом уровне Вовочка, понятное дело, обзаводился огнестрелом - и жизнь монстров становилась ещё более несладкой.

Платили Анфисе хорошо, и те пару лет в “Нептуне” она прожила как в сказке - сняла квартиру, хотя и однушку, но зато практически в самом центре города, и обставила её по своему вкусу - шляпы, парики, даже индейский плюмаж. Всё это доставалось через знакомых или покупалось на барахолке, поэтому было довольно очевидной мэйдинчиной - но даже среди мэйдинчины попадались настоящие жемчужины, и Анфиса своим взглядом художницы их высматривала.

Но потом грянул кризис 1998 года, “Нептун” разорился, рисунки монстров за ненадобностью так и остались украшать стены Анфисиной квартиры, и Анфиса снова не знала, на что ей жить. Пока ещё положение было не самым аховым, потому что с сытых времён остались накопления - но рынок труда совершенно не радовал: сейчас кому угодно был нужен кто угодно, но только не художники.

В таком вот невесёлом настроении Анфиса однажды утром открыла почтовый ящик, и вдруг увидела большую посылку.

Первым делом она, конечно, посмотрела обратный адрес - но там было написано только два слова: “Santa Quarry”. Как Верка правильно подметила, Анфиса никогда не была сильна в географии, так что она даже не поняла, город это или страна. Вроде бы больше похоже на название города, но тогда в какой стране находится этот город - в США, в Европе, а может, в Латинской Америке? И почему страна не указана?

Здравомыслящему человеку, конечно, следовало бы выбросить такую посылку, или, по крайней мере, сообщить о ней кому-то ещё - ведь там могла быть бомба, или сибирская язва, или ещё что-нибудь подобное. Но Анфиса здравомыслящим человеком не была, и любопытство в ней победило: она взяла посылку и принесла домой.

Внутри упаковки находилась ярко-красная коробка. На крышке была золотая надпись: “Sylphide”, а под ней было нарисовано что-то вроде человеческой фигуры с крыльями, как у бабочки (“По стилю похоже на ар-нуво”, - привычно подметила Анфиса).

Анфиса осторожно открыла коробку. Это была косметика - но самая странная косметика, какую Анфисе приходилось видеть. Помада была ярко-алой, лак для ногтей - ядовито-зелёным, тушь для ресниц - такой же ядовито-синей. По правде, это больше смахивало не на косметику, а на боевую индейскую раскраску - впрочем, к её плюмажу это вполне бы подошло. Зелёные ногти она видела только у Яи в фильме “Страна глухих”.

А ещё эта косметика очень странно пахла. Несмотря на вырвиглазные цвета, запах был приятным и совершенно не химическим, и почему-то вызывал ассоциации с экзотикой и курортными городами. В нём была явная нотка моря, а также что-то фруктовое.

Налюбовавшись на содержимое коробки, Анфиса призадумалась, кто же мог её прислать. Невзирая на некоторую китчевость, подарок смотрелся весьма недешёвым - и она не представляла, кто бы мог ради неё так раскошелиться.

Соседями Анфисы были в основном пенсионеры, плюс одна семейная пара с дочкой: во всяком случае, ей в подъезде почти не встречались ни одинокие молодые парни, ни даже те, кого называют “основательными мужчинами”.

Но тогда кто?

Разговор с Веркой, которая, конечно же, посоветовала коробку выбросить, но тоже понятия не имела об её отправителе, ясности не внёс - и чисто в порядке эксперимента Анфиса начала краситься. В отличие от Верки, она практически не сомневалась, что содержимое коробки не опасно и не ядовито. Если бы кто-то хотел её убить, он мог бы сделать это гораздо более лёгким способом - да и кому это могло бы понадобиться?

Как ни странно, на лице косметика смотрелась гораздо естественнее, совсем не так аляповато. И вместе с тем, Анфиса ощущала какую-то незавершённость, как будто недоставало какого-то штриха. В следующий момент до неё дошло, чего именно не хватает - головного убора!

Анфиса поочерёдно перемерила разные парики, псевдофранцузский берет, и даже индейский плюмаж - и в итоге остановилась на белой широкополой шляпе. К шляпе она подобрала и белое же платье - обычно она его носила очень редко, потому что оно быстро пачкалось, но сейчас ей захотелось надеть именно его.

Сочетание было странным, но почему-то казалось гармоничным, в нём чувствовалась какая-то внутренняя логика. Анфисе подумалось, что она похожа на какую-нибудь роковую женщину из эротических триллеров. Но почему-то то, что она видела в зеркале, вызывало и другие ассоциации - ей вспоминались рисунки из альбома Калмакова, а в голове откуда-то всплыли строчки из поэтического сборника Гумилёва, который она однажды открывала:

“Зачем же спите вы в норе,

Всегда причудливый ребёнок,

Зачем не жить вам при дворе,

Не есть и пить на серебре

Средь попугаев и болонок?!“

Анфисе вдруг вспомнились - откуда? - зелёная лужайка, корзинки для пикника, зонтики от солнца, дамы и кавалеры с собаками и экзотическими птицами…

То, что она видела в отражении, было одновременно похоже и настолько непохоже на то, что она привыкла там наблюдать, что Анфиса задалась вопросом - интересно, если в таком виде показаться кому-то из знакомых, узнают её или нет? А следом пришла в голову смешная мысль - а что, если притвориться иностранкой?

Соседям она показываться пока не решалась: надо было найти кого-то ещё, на ком можно было бы поэкспериментировать. И тут её осенило: на Бурбоне!

Кафе-мороженое “Бурбон”, находившееся в нескольких минутах от дома Анфисы, ничем не оправдывало своё название - по виду это была типичнейшая советская забегаловка с наспех переделанной вывеской, и даже неясно было, имелись ли в виду французские короли или американский виски. Зато название в полной мере оправдывал хозяин кафе. Полноватый, лысоватый и грубоватый, он почему-то особенно не любил Анфису. Однажды, заходя в кафе, она услышала, как он вполголоса говорит кому-то: “Опять припёрлась эта ку-ку”. Анфиса, впрочем, платила ему той же монетой, и в его кафе практически не бывала.

Поэтому, открывая дверь кафе и подходя к стойке, она испытывала странную смесь страха и веселья.

- Хэлло. Я… я плохо говорьить русски, - старательно коверкая слова, произнесла она.

Анфисе казалось, что её маскарад шит белыми нитками - прямо как её платье - и уже мысленно готовилась к очередной порции грубостей от Бурбона. Но хозяин кафе почему-то вдруг расплылся в сиропной улыбке, как будто переел собственного продукта, маленькие глазки заблестели, и он наморщил лоб, копаясь в своих скудных познаниях английского.

- Эээ… Хэлло. Вот… вот… ё нейм?

Анфиса на момент замешкалась, но тут же нашлась. Ей помог тот факт, что единственное, в чём Бурбону нельзя было отказать - так это в музыкальном вкусе (Анфиса подозревала, что те немногие посетители, которые к нему ходят, ходят как раз слушать хорошую музыку). Сейчас у него играла песня “Living Next Door to Alice”.

- Май нэйм из Элис.

Бурбон ещё сильнее наморщил лоб:

- Вэр… юр фром? Эээ… Америка?

Анфиса снова на секунду замялась, но потом вспомнила странный адрес на посылке:

- Санта-Кварри.

Познания Бурбона в географии были, очевидно, ещё скуднее, чем у Анфисы, и его этот ответ полностью устроил.

- Вот… ю… вонт? - на этой фразе лингвистические компетенции хозяина кафе, похоже, исчерпались.

Анфиса наугад ткнула пальцем в какое-то мороженое. Бурбон выдохнул от облегчения, что тяжёлую умственную нагрузку можно сменить на физическую, и засуетился.

Еле удерживаясь от смеха, Анфиса с большим удовольствием уписала порцию мороженого. Бурбон смотрел на неё примерно с таким же выражением, как она на мороженое, и дал ей скидку 50% - что в его случае было аттракционом неслыханной щедрости. Анфиса, естественно, отказываться не стала.

Почему же Бурбон её не узнал - он просто успел её забыть, или дело действительно в косметике?

За следующие несколько дней Анфиса перепробовала косметику почти на всех, кого знала - на соседке с нижнего этажа бабе Маше, на соседе с верхнего Григории Евграфовиче, и даже на маленькой Нинке - дочке той самой семейной пары. Никто из этих людей, регулярно встречавшихся с ней в подъезде, не узнавал её в новом виде, и она с удовольствием изображала перед ними иностранку. Только до Верки не успела добраться, потому что Верка как раз укатила с мужем и детьми в отпуск за границу.

Но больше всего Анфисе нравилось не это, а то, что каждый раз, как она наносила косметику, она вспоминала нечто новое.

Так, сидя в “Бурбоне”, Анфиса отчётливо вспомнила, как она сидела за столиком в совсем другом кафе, нисколько не похожем на “Бурбон”. Там играли музыку - вроде бы какое-то танго? - и там ходили официанты в белых кителях - звали их, кажется, кельнерами. Ей приносили какой-то коктейль в стеклянной вазочке, похожей на вазочку для мороженого - в нём было много слоёв разных цветов. Как же он назывался? “Радужный зонтик” - да, вот как! Напиток этот позволял видеть невидимое и видеть, кто есть кто на самом деле - действовал он где-то полчаса, и в эти полчаса город буквально становился другим городом.

В другой раз она припомнила, как они по вечерам собирались с подругами - звали этих подруг Мэй, Джун и Жюли - и играли в приставку. Называлась приставка, вроде бы, Unicorn. Это был целый ритуал: по вечерам они собирались в комнате с балконом, выходившим на пляж, и торжественно доставали ту самую консоль из шкафчика, на котором стояла статуэтка пухлого амурчика. Мальчишек они звать не любили - помнится, как-то раз попытались, и те весь вечер рубились в одни стрелялки. А с подругами можно было играть в реально интересные игры - например, в головоломки. На каждом уровне число измерений, в котором нужно собрать головоломку, увеличивалось: вплоть до пяти измерений Анфиса справлялась с лёгкостью, в десяти было уже трудновато, а последний уровень, где нужно было собрать головоломку в двадцати измерениях, был абсолютно зубодробительным, и проходился только чудом и везением. А ещё был картридж с игрой под названием “Arcadia” - это был платформер, где надо было идти по сказочному саду. Особенность этой игры была в том, что она зависела от внутреннего состояния игрока: если ты садился за неё в радостном или спокойном состоянии, сад выглядел очень красиво, и уровни проходились очень легко. Но стоило хоть немного внутренне напрячься или испугаться - игровой мир становился мрачнее, и в какой-то момент в нём начинали появляться монстры: поначалу скорее смешные и мультяшные, а потом всё более ужасные. Когда игра становилась настолько страшной, что смотреть на экран было невозможно, и они отворачивались - происходил автоматический геймовер.

Если удавалось выиграть - что получалось далеко не каждый раз и не в каждый из вечеров - в приставке открывалось секретное отделение, и там всегда находилось что-нибудь чудесное. Один раз, например, она обнаружила там упаковку жвачки “Wish Is”, которая при жевании исполняла одно желание. Анфиса, помнится, тогда подумала, что ей было бы интересно прожить новую жизнь в новом месте - хотя она не представляла, каким образом это желание может исполниться.

В какую, чёрт возьми, приставку? Во времена Анфисиного детства таких приставок не существовало даже в США и Японии.

А потом наступало самое замечательное время - закат и ночь, когда Анфиса и её подруги, взявшись за руки, делали шаг с балкона и летели над ночным морем. Это были ни с чем не сравнимые ощущения, непохожие даже на то, как Анфиса в детстве летала во сне. В эти моменты они с подругами как будто растворялись в воздухе, и она чувствовала, что она одновременно нигде и везде.

А это что за бред сивой кобылы?

А однажды она вспомнила домик на дереве и развевавшийся над ним пиратский флаг с черепом и костями. Она играла в индейскую принцессу, а мальчишки, Лукас и Эмиль, изображали пиратов, которые её ловили. Анфиса выбегает из домика и бежит по воздуху.

- Элис, ну так нечееестно, - ноют мальчишки, - Мы же не умеем так… так, как ты!

Анфиса хихикает, но покорно возвращается в домик и даёт мальчишкам себя “поймать”, чтобы правила игры соблюдались.

Самое интересное, что “старые” воспоминания о советском детстве при этом никуда не исчезли - но они ощущались по-другому. “Старые” воспоминания были потускневшими и выцветшими с годами, как и полагается воспоминаниям - а “новые” становились только ярче каждый раз, когда Анфиса красилась странной косметикой.

А самое главное - Анфиса не понимала, как они соотносятся с её обычной жизнью. Может быть, всё это каким-то образом происходило ещё до её рождения? Или в какой-то параллельной реальности?

Но самые яркие воспоминания были связаны с молодым человеком, с которым она познакомилась на одном из тех самых пикников. Он тоже носил белую широкополую шляпу, но другого фасона - как шляпа для сафари, с лентой леопардовой расцветки.

По правде, она давно засматривалась на этого светловолосого и голубоглазого красавца, но не решалась подойти к нему - а тут он сам подошёл к ней.

Он представился, его звали Ив - необычное редкое имя, которое очень ему шло. Фамилия тоже была какой-то экзотической, Анфиса её даже толком не запомнила. Что-то на “К”: то ли Клюке, то ли Клоке, то ли Клааге.

Они вели с Ивом длинные беседы: он, оказывается, очень много путешествовал и много всего знал. А ещё он обладал очень редким качеством: он умел слушать. Анфиса подолгу рассказывала ему про свои полёты над морем и про многое другое, и ни разу не заметила у него скучающего выражения: наоборот, он очень глубоко погружался в её истории, и в такие моменты ей казалось, как будто они летят вместе, взявшись за руки.

Как-то раз она спросила его, чем он занимается. Он улыбнулся:

- Я коллекционер. Я коллекционирую необычные вещи.

- А какие именно… вещи?

- Если хочешь, я тебе покажу - они хранятся у меня в доме на калле Гесперидес.

Они договорились, что Ив заедет за ней вечером, чтобы показать коллекцию - и тем же вечером он приземлился перед ней на своей ядовито-зелёной “Мантикоре”.

Анфисе в принципе нравилось летать, но лететь в автомобиле, особенно в автомобиле люксового класса, было отдельным удовольствием. Не надо было озираться по сторонам, а можно было расслабиться на заднем сиденье и любоваться видами моря и ночного города.

Это воспоминание было настолько приятным, что Анфиса после него весь день проходила в приподнятом настроении, напрочь забыв о своём плачевном финансовом положении. И засыпая, она надеялась, что ей приснится то, что было дальше…

∗ ∗ ∗

Анфиса рывком просыпается и сразу понимает, что она в незнакомом месте. Вокруг неё - что-то вроде огромной клетки, а вся комната вокруг заставлена странными птицами… нет, птичьими чучелами.

Из одежды на ней только какие-то лохмотья, ещё, кажется, она чем-то перепачкана, а на руках - следы уколов, как у наркоманки.

Из каких-то глубин памяти всплывает мысль, что комната не совсем незнакомая - когда она была маленькой, ей, кажется, иногда снились ночные кошмары про это место. Впрочем, она бы не поручилась, что это было именно то самое место из кошмаров, да и это было сейчас неважно: важнее было понять, где она, и что ей делать.

В следующий миг воспоминания про то, что было дальше, накатывают на неё, и она без сил садится на пол клетки.

Она вспоминает, как Ив привёз её в свой дом - большой белый особняк рядом с побережьем, выстроенный в колониальном стиле и окружённый пальмами, и как его автомобиль приземлился прямо на крыше. Оттуда он сразу же повёл её по лестнице вниз - показывать те самые коллекции.

Первой была коллекция гербариев. Живые розы Анфиса любила гораздо больше - синие, полосатые, в горошек, Анфисе особенно нравилось, как они по ночам светятся в темноте. Но она сказала себе, что в засушенных тоже есть своя красота. Живые цветы ведь отцветут, рассыплются, и от них ничего не останется - а засушенные могут храниться веками. И пока Ив восторженно показывал ей свои экспонаты, она вежливо кивала и улыбалась.

В следующей комнате была коллекция бабочек, и при взгляде на них Анфису замутило. Она просто физически не могла смотреть на булавки, насквозь пронзающие маленькие тельца. И Ив, кажется, что-то почувствовал - поэтому не стал задерживаться в этой комнате и повёл её дальше.

Но третья комната оказалась ещё хуже - там хранилась коллекция птичьих чучел. Подавляя тошноту, Анфиса прошла чучела квапп, чучело феникса (“почему оно не сгорает? Наверное, Ив его чем-нибудь обрабатывает, каким-нибудь специальным средством”) - и её взгляд упёрся в чучело Синей птицы. Анфисе только стоило увидеть густо-синие перья и безжизненные глазки-бусинки той, которая больше никому не подарит радость, как она почувствовала, что её вот-вот вырвет.

От Ива не укрылось её состояние, и он с тревогой посмотрел на неё:

- Ты побледнела… Тебе плохо?

- Да… Немного.

- Тут, наверное, слишком душно… Пошли на свежий воздух?

На свежем воздухе ей действительно стало легче, тем более что Ив налил ей чаю и достал кокосовый торт с кремом. Но пока он ставил перед ней чашку и тарелку с куском торта, она не могла не думать о том, как он этими же руками насаживал бабочек на булавки и потрошил Синюю птицу.

Как у Ива - самого красивого, умного, доброго, самого лучшего на свете Ива - могло быть такое отвратительное хобби?

Наверное, если они будут жить вместе, ей удастся убедить его отказаться от этого ужасного увлечения. Если он её действительно любит - она же видит, как он не сводит с неё глаз - он пойдёт ей навстречу. Она просто не сможет жить под одной крышей с этими чучелами…

Торт оказался немного необычным на вкус, но очень вкусным - Анфиса и не заметила, как съела его весь, обычно она не ела столько сладкого. Её больше не тошнило, но теперь она ощущала тяжесть в животе и какую-то сонливость.

Тебе, наверное, надо полежать, - заботливо произносит Ив. - Я тебя отнесу в дом.

Анфиса слабо кивает и проваливается в дрёму…

∗ ∗ ∗

…Она открывает глаза и понимает, что лежит на чём-то вроде кушетки, и руки и ноги у неё пристёгнуты ремнями. Она снова в той кошмарной комнате с мёртвыми птицами, и Ив стоит прямо над ней.

- Не волнуйся, тебя я не убью, как их, - произносит он, кивая на птичьи чучела - Ты слишком ценный экземпляр, живой ты мне гораздо интереснее.

- Что… что со мной? - произносит она, чувствуя, как тяжело ворочается язык во рту.

- Торт, который ты только что съела… В креме было молоко той птицы.

У Анфисы снова подкатывает к горлу.

- Молоко Синей птицы - это наркотик с сильнейшим галлюциногенным эффектом, - произносит он тоном профессора зоологии, читающего лекцию. - Поэтому не переживай, ты ничего не почувствуешь. Ты просто уснёшь… и будешь видеть сладкие сны.

А потом негромко добавляет, как бы про себя:

- Пожалуй, дозу надо увеличить, - и в его руке появляется шприц с какой-то жидкостью, очевидно, тем самым молоком.

Губы плохо слушаются, но Анфиса всё же выдавливает:

- За… зачем? Зачем… ты… это… делаешь?

Он одаряет её белозубой улыбкой:

- Я коллекционер. Я коллекционирую необычные вещи.

Это последнее, что слышит Анфиса, прежде чем провалиться в непроглядную черноту. Но чернота длится недолго: Анфиса видит свет в конце туннеля и громко кричит. А потом ползёт по паркетному полу хрущёвки, складывает кубики, произносит свои первые слова, водит пальцем по строчкам в букваре и разрисовывает обои…

∗ ∗ ∗

…Анфиса рывком вскакивает на ноги и, собрав все силы, какие у неё были, дёргает дверцу клетки - та поддаётся. Ив, похоже, её толком не запер: очевидно, он всё это время пичкал Анфису лошадиными дозами птичьего молока, и никак не ожидал, что она может очнуться.

В дальней части комнаты она видит распахнутое окно, откуда доносится свежий ночной воздух и запах моря и фруктов (Анфиса вспоминает, что именно так пахла косметика - видимо, этот запах проник в её сон, и именно он разбудил её), и, вроде бы, виднеются какие-то огни… Анфиса пробует кричать - может, кто-нибудь услышит - но голос плохо слушается, и крик получается очень слабым.

Анфиса кидает взгляд на дверь сзади, и из глубин подсознания всплывает смутное воспоминание: именно через эту дверь Ив входил сюда, когда приходил её проведать. Надо срочно её закрыть! Из последних сил она ковыляет к двери и закрывает её на защёлку. Ноги подгибаются, и она падает на ковёр…

∗ ∗ ∗

Анфиса вновь приходит в себя от резкого звука. Она опять в своей квартирке, но почему-то лежит на полу. А звук издаёт телефонный аппарат.

Она с трудом встаёт, хватает трубку и слышит знакомый голос. Верка!

- Анфиска, у тебя всё в порядке?

Пока Анфиса пыталась что-то утвердительно промычать в трубку, Верка скороговоркой выпалила явно заранее подготовленный текст:

- Анфиска, слушай меня внимательно! В новостях рассказывали про эту твою косметику - это какой-то новый наркотик из Афгана. Он вызывает психозы, было уже несколько трагедий, люди под ним в окна выходят. Это какая-то террористическая группировка эти коробки рассылает, не помню её название… Пожалуйста, выброси эту коробку, оставайся дома и не делай глупостей. Я вызвала тебе “Скорую помощь” и буду у тебя через десять минут.

Не дождавшись ответа, Верка бросает трубку, и Анфиса без сил садится на пол. Перед глазами всё плывёт: она видит то родную квартирку с плюшевым слоником, висящими на стенах рисунками монстров и экзотическими головными уборами - а то ужасную комнату с птицами. Вид в окне тоже меняется: там то пальмы, сад возле виллы и ночные огни, то привычные ряды одинаковых панельных домов.

Хотя Верка вечно обвиняла её в том, что она витает в облаках, сейчас Анфиса прилагала все возможные усилия, чтобы мыслить рационально. Как всегда в такие моменты, она стала рассуждать сама с собой вслух.

Итак. Верка сказала, что косметика - это просто наркотик. Допустим. Но почему тогда в этой косметике её не узнавали другие люди? С другой стороны, психотропы меняют сознание людей - человек начинает по-другому ходить, говорить, вести себя. Могло ли этого (в сочетании со шляпой и боевой индейской раскраской) оказаться достаточно, чтобы даже соседи по подъезду принимали её за другого человека? Непонятно…

Чем реальность отличается от сна? Тем, что сон мы можем принять за реальность - но, проснувшись, всегда понимаем, что это был только сон. А вот во сне мы обычно не считаем то, что было в реальности, сном. Но и здесь Анфису ждала незадача: обе реальности казались ей примерно одинаково реальными. Сидя в родной квартирке, она прекрасно помнила игры в домике на дереве, полёты над ночным морем и вкус того самого торта, а просыпаясь в окружении птичьих чучел, не забывала своё советское детство, студенчество и однокурсников, Верку, слоника, соседей по подъезду и работу в “Нептуне”.

Так ни к чему и не придя, Анфиса вдруг услышала стук в дверь и знакомый голос:

- Анфиска, открывай, это я!

Дверь буквально ходила ходуном, и вот-вот должна была сломаться - маловероятно, что Верка могла высаживать её с такой силой. С другой стороны, она могла, конечно, вызвать ещё кого-то: тех же врачей, соседей, милицию, или даже собственного мужа - Анфисе помнилось, что он у Верки довольно-таки шкафообразный.

Кого же она увидит, когда дверь откроется - Верку, которая её успокоит, утешит и отведёт к врачу? Или Ива, который сделает с ней что-нибудь ужасное?

И что её ждёт, если она шагнёт в окно - свобода, давно забытое ощущение полёта, огни побережья и морской воздух? Или пустота под ногами и полёт строго в направлении, диктуемом гравитацией?

Дверь за спиной затрещала и рухнула внутрь.

Анфиса глубоко вдохнула и решительно сделала шаг…

In a Wonderland they lie,

Dreaming as the days go by,

Dreaming as the summers die;

Ever drifting down the stream –

Lingering in the golden gleam –

Life, what is it but a dream?