Sweet & Spicy #1

Чуя крался по коридору собственной квартиры практически на цыпочках, как вор. Мягкие носки бесшумно скользили по полу, пока он осторожно переступал с ноги на ногу, стараясь не потревожить царившую за стеной почти гробовую тишину. Происходящее напоминало ему фильм «Тихое место». Где любой, даже малейший шум — и ты труп. Разница заключалась лишь в том, что за стеной его поджидало не кровожадное чудовище, а недельный младенец весом в пару килограммов.

Ухватившись за дверную ручку, Накахара медленно приоткрыл дверь. Та отозвалась едва слышным скрипом, от которого он немедленно замер, мысленно проклиная всё на свете. Петли смазывали ещё до родов, причём несколько раз, прекрасно понимая, что однажды их предательский скрип может обернуться фатальной ошибкой для молодых родителей. И всё-таки дверь умудрилась подать голос. Выждав несколько секунд, Чуя с опаской заглянул в комнату.

Адриан лежал в своей кроватке, раскинув ручки в стороны. Ещё неделю назад он спал в позе фасоли, свернувшись в животе Чуи, а теперь лежал звездой по центру собственной кроватки и выглядел очень… настоящим. Чуя высунулся из-за дверного косяка, пристально всматриваясь в сына, когда прямо возле его уха раздался чужой голос:

— Что он там? Живой? 

Резко обернувшись, рыжий обнаружил за своей спиной Дазая и немедленно зашипел на него, прижав указательный палец к губам. К счастью, голос отца Адриана нисколько не смутил. Малыш только слегка поёрзал во сне, дёрнув ножкой и вновь затих.

— Да, но…Мне кажется, что он слишком долго спит, — неуверенно прошептал Чуя, вновь поворачиваясь к кроватке, — не знаю, нормально ли это.

Он задумчиво прикусил нижнюю губу и покрепче вцепился в дверной косяк. Затем повернул голову к мужу.

— Иди посмотри.

Дазай хлопнул глазами.

— А почему я?

— Иди давай! Ты альфа, должен был смелее, — нахмурился Чуя.

— Ты рожал его. Ты и иди.

— Да?? А ты просто рядом стоял, получается?

Никто из двух взрослых молодых людей не хотел признаваться, что на самом деле они оба всё ещё боялись лишний раз прикоснуться к малышу. Хуже всего, пожалуй, было Дазаю, который за те пару дней, что они были дома — предпочитал даже не приближаться к кроватке без крайней необходимости. Но и Чуя, несмотря на весь свой показной героизм, временами ловил себя на том, что жутко стрессует каждый раз, когда берёт сына на руки. Господь, поскорей бы это прошло…

Однако пока родители спорили шепотом у двери, Адриан, видимо, уловил обрывки их разговора и остался крайне недоволен таким положением дел. Его губы дрогнули, из груди вырвался тонкий писк, а маленькие ладошки взметнулись к лицу. И тихий писк быстро перерос в обиженный плач. Чуя обернулся мгновенно. Его лицо изменилось за секунду: брови сошлись, взгляд напрягся, а губы вытянулись в ровную линию. Дазай заметил эту перемену и незаметно улыбнулся.

Благо, у Чуи потрясающе развит отцовский инстинкт.

— Доигрался… — буркнул Накахара, обращаясь то ли к себе, то ли к Дазаю.

Адриан уже вовсю возмущался, сжимая и разжимая крошечные пальцы, а выпавшая изо рта соска одиноко лежала на простыне рядом с его головой. От плача щёки малыша постепенно наливались красным, превращая его в помидор розового сорта. Чуя вошел в детскую и склонился над кроваткой, осторожно подхватывая малыша. Движение отозвалось тупой болью внизу живота.

Блин. Швы после кесарева заживали хорошо, но организм всё ещё напоминал о недавней операции всякий раз, когда Чуя садился, вставал, смеялся или наклонялся. Но при этом его радовало ощущение лёгкости. Теперь ему было непривычно без тяжести пятилитровой бутылки, привязанной к телу. Он чувствовал себя одновременно расклеившимся и несобранным после родов — и в то же время удивительно лёгким. Больше всего на свете он ждал полного восстановления и момента, когда наконец можно будет начать ходить в зал.

Но пока оставалось осваиваться в новой роли. Роли отца. И хотя ему было противопоказано поднимать тяжести — родного пищащего младенца это не касалось.

— Хэй, я здесь, — прошептал Чуя, поднимая с простыни соску, — не нужно кричать.

Он аккуратно вернул соску Адриану, а затем чуть крепче прижал малыша к груди, медленно покачивая из стороны в сторону. Привычка оставаться боссом даже для новорождённого одновременно умиляла и забавляла Дазая. Он тоже вошёл в комнату, остановился позади Чуи и заглянул ему через плечо, разглядывая маленькое лицо сына.

— Проголодался? — спросил он.

— Не должен ещё… Врачи сказали кормить его каждые три часа. Но три часа ещё не прошло.

— Подгузник?

Чуя заглянул куда-то под Адрианом и рассеяно пожал плечами.

— Вроде нет… Я не знаю. В больнице это всё было как-то легче.

Конечно, в роддоме всё казалось проще. Режим, должный уход за ними обоими, медсёстры, которые в любой момент могли подсказать что нужно. Здесь же вокруг были только стены и маленький человек, за которого головой отвечали теперь только они сами. 

Адриан спокойно принял предложенную ему соску. Ещё несколько секунд он недовольно посапывал, но плач всё же постепенно стих. Теперь он сонно смотрел на расплывчатые пятна перед собой. Хотя спустя неделю после рождения он отличался от слепого котёнка разве что отсутствием шерсти и вряд ли мог увидеть что-то чётче размытых очертаний, это совершенно не мешало ему пытаться разглядеть лица тех, чьи голоса он привык слышать ещё будучи в утробе. 

Чуя усмехнулся, наблюдая, как маленькие веки начинают тяжелеть.

— Этого ты хотел, да? — спросил он, обращаясь к Дазаю, — видеть меня раздолбанным. С твоей орущей копией на руках. 

Он продолжал качать Адриана, пока ладонь Дазая лежала на его плече и нежно двигалась, поглаживая его. Осаму перевёл взгляд со «своей копии» на Чую. Его длинные волосы были собраны в хвост — ещё в роддоме ему настоятельно рекомендовали прибирать их во время ухода за малышом. Под глазами залегли тени, кожа была бледнее обычного. Последняя неделя вымотала их обоих, а Чую — особенно. Однако он всё же был счастлив. Крепко держал маленькое тельце на руках, прижимая к налитой груди и смотрел на него с такой нежностью, что нельзя было описать словами.

— Да, — тихо ответил шатен, — очень хотел.

Глазки Адриана понемногу закрывались. Видимо, его пробуждение и правда ещё не было сигналом «я голоден!». Скорее он просто проснулся и испугался собственного одиночества. Но оказавшись в тепле чужих рук, мягкого шепота родных голосов и запаха молока, доносящегося от мягкой груди, постепенно успокоился. 

Чуя тоже расслабился. Хотя где-то внутри всё же жило навязчивое беспокойство: а вдруг он кормит Адриана недостаточно? А вдруг тот слишком много спит? А вдруг ему больно, а они даже не догадываются? Благо из роддома он также вынес одну мысль, практически заповедь: «Пока спит — не трогай!!». И старался следовать этому.

— Положи его в кроватку, я докачаю, — сказал Дазай, наклоняясь и целуя Чую в висок, — тебе стоит больше отдыхать лёжа, пока можешь.

Чуя перевёл взгляд на альфу.

— Не хочешь покачать его в руках?

В глазах Дазая что-то мелькнуло всего на миг. Затем он мотнул головой.

— Лучше положи сразу в кроватку. 

Чуя не стал спорить. Однако он не был уверен, что сможет молчать об этом и дальше. Не мог просто сделать вид, будто этот момент его не беспокоит. Он осторожно переложил Адриана обратно в кроватку, поправив простынь. Затем выпрямился и вышел из детской, оставляя его с Дазаем, и медленно направился в спальню, придерживая ладонью низ живота.

Его искренне беспокоил страх Осаму взять малыша на руки. Боязнь сделать что-нибудь не так. Боязнь причинить боль. Именно это Чуя замечал в нём с самого первого дня и его это настораживало. Он не сомневался в его обещаниях быть хорошим отцом. Но где-то глубоко внутри его кололо параноидальное опасение: 

А вдруг Дазай из-за этого не сможет к нему привязаться?

Чуя не хотел об этом думать. И тем более не хотел давить на него, заставляя брать Адриана на руки раньше, чем тот будет готов.

Прошло ведь совсем немного времени. Всего неделя. Но за эту неделю их жизнь уже успела разделиться на «до» и «после». Несколько дней они провели в роддоме под пристальным наблюдением. А потом Чуя принёс малыша в их квартиру в том самом зеленом костюмчике с рюшами. И будни после больницы, ставшей для них «безопасным местом» — превратились в тревожную, натянутую ноту. Но возможно, в жизни Дазая впервые произошло что-то настолько большое и серьёзное, что он просто не успевал это осознать. Не успевал привыкнуть к новой роли и понять, что это именно тот выбор, который приняли они сами.

Чуя очень хотел в это верить.

Ночью следующего дня Адриан проснулся после полуночи, когда его родители наконец смогли уснуть. Накахара резко открыл глаза, и с его губ сорвался глухой стон. Кажется, во сне он неосторожно перевернулся на живот, и недавно зажившие швы тут же напомнили о себе тупой и тянущей болью. Несколько секунд он просто лежал, пытаясь переждать неприятную волну, слушая вопли малыша, а затем нащупал рукой телефон и прищурился на экран. 

02:28. По времени Адриан уже вполне мог проголодаться. Чёрт… Значит, придётся вставать и идти его кормить. А это займёт немало времени. Сначала подняться с кровати, дойти до детской, взять малыша, устроиться поудобнее, потом снова пытаться уснуть… Чуя уже приподнялся на локтях, собираясь, спустить ноги с кровати несмотря на боль, когда почувствовал мягкое прикосновение к плечу.

— Не вставай. Я схожу, — хрипло произнёс Дазай, садясь на кровати, — может, просто соска выпала.

Он зевнул, поднялся на ноги и лениво размял затёкшие после сна плечи. Чуя только проводил его взглядом.

Дазай сам проявил инициативу.

И омега не собирался это упускать.

Шатен вошёл в детскую и только убедился, что оказался прав. Соска действительно снова лежала возле маленькой головы, а Адриан вопил, краснея и размахивая крошечными кулачками перед лицом.

— Надо же, — устало улыбнулся Осаму, склоняясь над кроваткой, — ты похож на своего отца не только внешне, но и характером. Такой же визгливый.

Он поднял соску, убедился, что та чистая, и осторожно вернул её малышу. Адриан тут же обхватил её губами, старательно пососал, а затем, видимо, осознав, что это совершенно не то, чего он хотел, снова возмущённо запищал, барахтая ножками под одеялом. Дазай тихо выдохнул. Похоже, на одной соске они сегодня далеко не уедут. Ему ничего не оставалось.

Пришлось взять сына на руки.

Он осторожно просунул одну руку под его голову и шею, второй поддержал спину и только после этого позволил себе чуть расслабиться. Было ли ему страшно? Определённо. Ему всё ещё казалось, что он совершенно неуклюж в вопросах родительства. За всю жизнь Осаму успел совершить достаточно ошибок. О некоторых он сожалел, о других— нет. Но в случае с собственным сыном он не мог позволить себе даже малейшей оплошности. Ему было проще передать первые заботы Чуе или кому-нибудь ещё. Пусть тот, кто увереннее его, возьмёт Адриана на руки, покормит и уложит.

Однако…

Чуе очень нужна была его помощь. Он перенёс огромную нагрузку на собственное тело, пережил роды и теперь едва успевал восстановиться между кормлениями и попытками поспать. Наименьшее, что Дазай мог для него сделать — это позволить спокойно отдыхать хотя бы тогда, когда это было возможно. Он ведь ему обещал… Когда Чуя только забеременел после чёртовой незапланированной вязки, это стало условием их совместной жизни. А теперь это было вовсе не условие, а его настоящий долг. И его личное желание.

Осаму очень хотел быть полезным. Хотел быть хорошим мужем. И таким же хорошим отцом.

Если эти слова вообще хоть как-то были применимы к нему…

Услышав, что Адриан практически не успокаивается и продолжает хныкать, Чуя тяжело застонал и поднялся с кровати. Он двинулся в сторону детской, поправляя на ходу домашний халат. Однако чем ближе он подходил, тем тише становились всхлипы. Рыжий остановился. И почти на мягких лапках, подошёл к двери, осторожно заглядывая в узкую щель.

В детской царил полумрак. Единственным источником света оставалась луна, высоко поднявшаяся над крышами домов. Её холодноватое сияние проникало сквозь окно и заливало комнату голубоватым светом, ложась на кроватку и милый узор обоев на стенах. Всё вокруг было нарочито уютным, а в самом центре стоял Дазай. Спиной к двери, в одних домашних боксерах, с расползшимися по телу бинтами. Некоторые свисали с широких плеч безвольными белыми лентами, открывая спрятанные прежде шрамы. Особенно заметны они были на спине — широкие полосы пересекали друг друга, ложась поверх старых следов. Но Чуя никогда не считал его тело мерзким. Наоборот, исчерченное шрамами тело Дазая всегда казалось ему какой-то эксклюзивной роскошью. Необычным трофеем, который был доступен только ночью. И только ему.

Но ему пришлось всё же перевести взгляд со шрамов на спине на чужие руки. Осаму сумел намертво запомнить единственное правило: поддерживать голову. И это было единственное, с чем он неплохо справлялся. В остальном тело малыша лежало у него на руках немного боком, не слишком удобно, и вероятно, Адриан потому и вопил, что лежал не так, как ему нравилось. Но Дазай не решался ничего менять. Видимо, руководствовался единственным доступным ему принципом: «работает — не трогай».

Чуя усмехнулся, прислонившись плечом к дверному косяку. Он слышал, как Осаму что-то тихо шептал сыну совсем другим голосом. Таким тембром, которым никогда прежде ни с кем не разговаривал. Его пальцы осторожно поглаживали такую же непослушную кудрявую шевелюру на маленькой голове, как у него самого. Иногда он чуть покачивал ребёнка, словно пытался найти то самое движение, которое, как магическую технику, использовал Чуя, и которое наконец заставит его перестать плакать.

Ему было страшно. 

Но всё это правда было тем, чего он хотел больше всего от своей проклятой жизни.

Чуя задержал взгляд на его сильных руках, а затем вновь перевёл его на большие глаза сына, которые с непониманием смотрели на отца, и поймал себя на мысли:

«Возможно, я бы хотел от него ещё детей…»