Связь касанием

Меня интересует роль желания в вашей книге, о котором вы всякий раз иным образом пишете. Какую роль играет желание в вашем тексте, что позволяет нам развиваться и становиться нашим уникальным «я» в качестве живых существ?

Желание – это исключительно человеческий способ перехода от физического влечения к психическому и даже духовному переживанию. Желание укоренено в природе, но может преобразовать непосредственно природное в психическое или духовное, но что может оставаться чувствительным [в смысле способности чувствовать], а значит, присущим каждому. Желание возводит мосты между нашим телом, нашей психикой и нашим рассудком, но также и между нами как живыми существами, в частности, между нами как естественным образом, а значит, и сексуальным образом, разными. Направляясь на естественно отличающегося другого, желание стремится к трансцендентности – трансцендентности, которая может оставаться чувственной, а не абстрактно универсальной. В отличие от потребностей, желание как таковое не может быть удовлетворено потреблением, поэтому оно заставляет нас развиваться и поддерживать трансцендентность, особенно ту, которая возникает из различия, как горизонт, никогда не преодолеваемый полностью.

Поскольку главной темой вашей книги является касание, каким образом желание делает касание живым?

Желание мотивирует прикосновение. Оно наделяет прикосновение динамизмом, завершенностью, теплом и другими качествами. Желание прибегает к прикосновению как к речи, предшествующей любому артикулированному языку, речи, которая может обратиться ко всякому сущему и быть услышанной им. Желание превращает прикосновение в изначальный язык, связанный с нашими природными формами, чтобы выразить себя и поиски взаимности. Таким образом, желание использует прикосновение как язык, который говорит с телом и позволяет телам общаться друг с другом, даже если они различны и живут в разных мирах.

В англоязычном мире слово «desire» часто подразумевает только сексуальное желание. Можете ли вы рассказать о более широком представлении о желании в вашей работе? И если возможно, то с примерами из областей, выходящих за рамки сексуальной сферы?

Очевидно, желание не ограничивается одной сексуальностью. В моей книге желание часто касается «сексуального» желания, а не сексуальности в строгом смысле. Речь идёт о желании между идентичностями или субъективностями, по-разному сексуальными, которое, согласно моим многочисленным исследованиям сексуализации языка, может входить в состав культурного, политического или религиозного желания.

Вопреки общепринятому мнению, желание не находится в нейтральном состоянии, даже когда сексуальность как таковая не провоцируется. Зачастую желание сводится к переносу физического влечения на психический и даже духовный уровень. В отличие от потребностей, желание стремится к трансцендентности, а не к простому удовлетворению. Именно поэтому оно связано с различием, включая сексуальное различие, как с тем, что не может быть присвоено.

В нашей традиции желание часто стремится к сверхчувственным ценностям – сверхчувственному идеальному или сверхчувственному божественному – но это означает тоску по преодолению нашей естественной физической природы. В своей работе я выдвигаю идею о существовании тоски по чувственной трансцендентности, которая соответствует всему нашему существованию и нашим отношениям с другими живыми существами, а не только с объектами. Поэтому тоска по сексуально иному другому — это тоска по чувственной трансцендентности, и это трансформирует нашу физическую природу, не аннулируя ни её, ни нашу чувственность.

По сути, желание означает выход за пределы себя, и если наша логика — это субъект-объектная логика, трансцендентность помещается в/на объект, но она располагается в/на другом субъекте, если мы имеем дело с субъект-субъектной логикой. Если трансцендентность помещается в/на сверхчувствительный объект, наше развитие парализуется этим объектом, но когда чувственная трансцендентность касается способа отношения к другому субъекту, она способствует нашему собственному развитию.

В своей книге вы описываете то, что называете «опосредованием осязания». По вашему мнению, осязание сохраняет связь с различием, чего не может зрение. Не могли бы вы объяснить, о чем идет речь?

Прикосновение – это особый язык, своего рода изначальный разговор между телами, который может происходить независимо от их различия(ий). Касание оказывает даже большее воздействие и имеет большее значение для двух разных тел и их соответствующих психик и субъективностей, потому что различие создаёт пространство и среду, благодаря которым прикосновение может быть зафиксировано и транслировано. […]

Другое свойство прикосновения – его способность передавать непосредственное высказывание друг другу благодаря проницаемости телесных тканей. Действительно, границы живых форм – например, губы или ладони – не являются непроницаемыми, но позволяют коммуникации или общению пересекать их. Зрение действует почти наоборот. Действительно, оно изолирует, подчёркивая контуры существующих форм или создавая дополнительные формы. Зрение не воспринимает отношения между существами. Зрение индивидуализирует, разделяя иначе, чем осязание. К сожалению, наша традиция отдаёт предпочтение зрению в ущерб осязанию и его потенциалу взаимодействия.

В массовой культуре и массовом сознании существует представление о том, что хромосомы определяют или «обусловливают» культурно стереотипное представление о том, что такое «мужчины» и «женщины». Чем ваши представления о значении половых клеток в этом тексте отличается от распространенного мнения? [Под «половыми клетками» здесь подразумеваются гаметы или репродуктивные клетки организмов].

Забавно, хотя и драматично, что текущий интерес учёных к человеческой сексуальности сопровождается нежеланием некоторых людей даже признать её влияние на наше существование. Несомненно, половые хромосомы являются причиной этого подобного и его главной базовой и универсальной детерминацией. Половые хромосомы придают форму нашим телам, которые не могут не оказывать воздействия на нашу субъективность. Этот факт порождает особые способы бытия, поведения и мышления, которые неизбежно влияет на человеческую культуру, и что нельзя не принимать их во внимание.

И всё же этого не происходит, по крайней мере, в западной культуре. Более того, некоторые хотят устранить те немногие элементы, которые возникают в этой культуре, касающиеся сексуальности – например, некоторые стереотипы или сексуальные грамматические обозначения – вместо того, чтобы заботиться о развитии культуры, подходящей для наших сексуальных идентичностей и субъективностей. Почему? Является ли это результатом роста влияния технократии? Из-за постепенного роста презрения к жизни как таковой и заботе о ней? Из-за отсутствия различия между сексуальной идентичностью, субъективностью и сексуальностью в строгом смысле слова, особенно что касается сексуального выбора, и все еще присутствующими проблемами относительно честного обсуждения сексуальности как таковой? Из-за радикальных изменений, которые необходимо осуществить в отношении прошлого нашей культуры, чтобы добиться большей справедливости по отношению к двум полам и отношениям между ними, и из-за того, что люди предпочитают игнорировать эти проблемы, вместо того чтобы брать на себя ответственность за их решение? Или это мнение лишь немногих людей, которые владеют властью над СМИ?

Не могли бы вы подробнее объяснить различие между индивидуализацией и индивидуацией, о котором вы говорите, ссылаясь на работы Жильбера Симондона? Можно ли понимать дискурс «индивидуализации» как нечто вроде «политики идентичности», где «идентичность» понимается как своего рода устоявшаяся экзистенциальная категория, в отличие от «индивидуации», которая, как вы говорите, должна быть ключом к демократической культуре и культуре касания?

Индивидуация – это процесс, посредством которого человек соединяет различные элементы своего становления в настоящем и в соответствии с контекстом своего существования. Этот процесс связан со способом соединения тела и разума, чувства и мышления, уникальности и взаимосвязи. Таким образом, индивидуация затрагивает не только само бытие человека, но и существование другого человека и окружающего мира. Успешное соединение всех этих измерений ради всеобъемлющего и плодотворного становления – сложная задача, за которую берутся лишь немногие, вместо этого зачастую позволяя внешнему миру определять, кем они являются в определённый момент. В таком случае их индивидуация сводится к более или менее искусственной конструкции, в отношении которой они не могут принимать самостоятельные решения.

Несколько лет назад я обнаружила, насколько важны половые клетки для нашей живой индивидуации. Они формируют наше тело, а также нашу психику, которые становятся одновременно индивидуальными и взаимосвязанными, существующими и развивающимися. К сожалению, большинство заменяет естественную объединяющую силу половых клеток другими сторонами их жизни, такими как место рождения, национальная культура, родной язык и т.д. Очевидно, что все эти факторы участвуют в нашей индивидуации, но они не обладают тем изначально живым и универсальным потенциалом единения нашего существа, которым обладают половые клетки.

Понятие индивидуализации относится к нашей коллективной индивидуальности. К сожалению, последняя часто формируется независимо от нашей природы, в частности, от нашей сексуальности, о которой даже Симондон не упоминает в этой связи (см. «Психическая и коллективная индивидуация», 1989). Тем самым индивидуализация представляет собой своего рода изгнание из нашего истинного бытия. Она больше не одушевляется нашим естественным динамизмом, а вместо этого лишь внешними факторами и информацией, которые постепенно превращают наш естественно связанный мир в чужой и искусственный. Это объясняет многие проблемы, возникающие между гражданами, между культурами, а также связанные с постепенным упадком цивилизации и человеческой среды обитания. Возвращение к индивидуации, основанной на нашем природном бытии, и к индивидуализации, уважающей ее, было бы средством построения подлинно демократической культуры, культуры, способствующей развитию и расцвету жизни, а не её эксплуатации и разрушению.

Вы писали, что современный политический дискурс постоянно апеллирует к «идентичности», но не затрагивает телесное воплощение идентичности граждан. Не считаете ли вы, что именно поэтому они считают политический дискурс оторванным от реальности?

Да, я не понимаю, о какой идентичности тогда идёт речь в политических разговорах. Более того, я не говорю уже об отсутствии идентичности у многих граждан, об их ежедневной смене мнения, как и о том, как они готовы верить и подчиняться последней услышанной информации. Очевидно, что все это не способствует осуществлению демократической политики, а, напротив, прокладывает путь к диктаторской власти. Дефицит отношений между гражданами из-за пренебрежения их реляционной идентичности также способствует этому. Внимание только к финансовой политике и собственности, в том числе в её левых вариантах, не может помочь построить настоящую демократию. Это не способствует ни формированию ответственной политической идентичности, ни сплочённости общества – двум определяющим факторам в развитии и практике демократической культуры.

Кроме того, преобладание зрения над осязанием также является характерной чертой нашей традиции, что не способствует демократии. Осязание необходимо для соответствия субъективности физической природе, а значит, для сохранения уникальности каждого гражданина, а также для объединения граждан друг с другом. Владение деньгами и товарами порождает дурной индивидуализм и конкуренцию между гражданами, в отличие от индивидуации, основанной на уважении к жизни, в том числе и как к межчеловеческим отношениям. Конечно, прикосновение должно принимать модальности, подходящие для сообщества, – например, общие эмоции, общие проекты и обязательства, учитывающие универсальное измерение человеческой жизни, уважаемое в её уникальности, а не как частная собственность.

Каковы наиболее важные способности нам необходимо развивать, чтобы научиться пребывать в себе, оставаясь открытыми к другому, особенно в условиях космополитизма и глобализации? Как нам сохранить другого как горизонт и границу, контекстуализирующие наш опыт? Какова роль прикосновения в этом на уровне сообщества?

Я полагаю, что осознанное представление о том, что наше тело – это наш первый дом, может способствовать обретению умения пребывать в нём и желанию пребывать в себе. Традиционно человек искал пристанища вне себя, не пребывая сначала в себе. А затем он беспредельно распространялся в поисках самого сокровенного убежища в самом дальнем. Поэтому правила, нормы и законы, искусственно ограничивающие его экспансию, были необходимы. И всё же у человека есть свои пределы внутри него самого, и эти пределы позволяют ему развиваться, не лишая себя того, что ему принадлежит и что необходимо для расцвета. Внимание к себе может помочь человеку осознать эти пределы и позитивный характер своего бытия. Оно может открыть ему, что значит пребывать в своём теле и как развивать это не только на физическом, но и на психическом, и даже духовном уровне. Тогда он обнаружит, что отношения с другим способствуют его собственному развитию, и что первое ограничение, которое следует уважать, – это его отличие от другого, отличающегося от него по природе, особенно в сексуальном плане, чтобы сохранить как свою самобытность, так и плодотворность таких отношений. Такое переживание делает бесполезным вмешательство лаканианского и традиционного патриархального «закона отца»; последний мешает детям самостоятельно пережить позитивное состояние своего расцвета. Это также лишает их возможности почувствовать, как прикосновение должно эволюционировать от слегка дифференцированного материнского прикосновения к прикосновению, направленному на установление коммуникации и даже на достижение единения с другим, отличающимся от него по половому признаку. Тогда отношения становятся непосредственно физическими и должны прибегать к более психическим или культурным посредникам – таким, как эмоции или коллективные желания – чтобы сделать прикосновение приемлемым на уровне сообщества.

Что нужно человеку, чтобы начать брать на себя ответственность за свои экзистенциальные ограничения – ограничения, которые, в отличие от смерти, всегда подразумевают связь с другими? Мне кажется, мы так часто не осознаём этих ограничений, и большая часть нашей культуры способствует их забвению. Вы только что намекнули, что практики самопознания – можно представить себе, например, медитацию, художественную практику и другие формы пребывания в себе – могут стать отправной точкой. Не могли бы вы подробнее рассказать о роли этих практик, особенно художественного творчества, в культуре прикосновения?

Наша культура в основе своей индивидуалистична. Она сосредоточена на одном субъекте, будь то в частной или коллективной жизни. Реляционные черты индивидуума нечасто рассматриваются ни в семейном контексте, ни в обществе. Поэтому любовные отношения между супругами рассматриваются недостаточно подробно, тем более что сексуальная ориентация не признаётся главным определяющим фактором субъективного устройства. Отношения между мужчиной и женщиной при этом уподобляются семейным связям и зачастую сводятся к родительским ролям.

Субъективность граждан рассматривается несколько более пристально, но прежде всего с целью их интеграции в единое целое внешними по отношению к ним средствами, а не благодаря их собственным, в частности, природным, склонностям и потребностям в отношениях. Семья и сообщество, которые образуют люди, таким образом, во многом существуют в ущерб их собственной природе и её акме в рамках собственных границ.

Как же добиться развития этой природы вопреки культуре, которая не уделяет ей должного внимания? Конечно, это достигается путём поощрения отношений, уважающих различия, и, в более общем плане, посредством культуры, основанной на различиях, а не на сходстве. Действительно, такая культура функционирует благодаря учёту соответствующих границ, экзистенциальных границ, которые ощущаются при прикосновении. Мы также можем нащупать эти границы, создавая произведения, особенно произведения искусства, то есть пытаясь собрать наше чувственное существо и вложить его в наше собственное произведение, которое служит свидетельством и памятью о нём. Это может открыть нам нечто о природе нашего чувственного существа и его границах, которые мы не можем познать иным образом. Когда я практиковала психоанализ, я считала, что излечение почти всегда достигается, когда пациенту удаётся создать произведение, в которое он вкладывает как свой потенциал, так и свои границы. Это давало ему позитивную автономию и ответственность за себя как за живое, чего не могло дать ему зеркальное отражение.

В конце своей книги вы убедительно пишете, что «наше первое прикосновение было нужно для установления отношений с другим, а не для присвоения чего-либо», а также что «прикосновение… создаёт место в общем пространстве, где мы можем укрыться» (стр. 357–358). Это пространство отношений кажется таким хрупким и подверженным риску исчезновения – вы говорите о нём как о скрытом или забытом философской и культурной традицией, но также как о чём-то, что иногда открывается в проблеске или колебании между присутствием и забвением. Как мы можем различить подобное, если используем язык, и особенно общий язык? Каковы образцовые моменты, которые случаются с нами и которые мы сами создаём на протяжении всей нашей жизни, и на которые мы должны обратить своё внимание и к которым мы должны возвращаться, чтобы «орошать», как вы говорите, культуру прикосновения?

Это пространство одновременно хрупкое и прочное, но наше прошлое, в частности философия, не обращали на него внимания, поскольку не уделялось должного внимания нашему бытию-в-отношениях, тем более сексуальному. Это фундаментальное определение нашего бытия практически игнорировалось. Сексуальность должна была служить продолжению рода, а половой акт должен был скрываться, в темноте спальни семейного дома, как нечто постыдное, оставаясь вне языка и культуры. Даже Фрейд рассматривал сексуальную жизнь через призму её патологии, не развивая её позитивных ресурсов и способов их развития. Разве он не утверждал, что брак может быть успешным только тогда, когда жена становится матерью своего мужа? Следовательно, место, открытое нашими сексуальными отношениями, не было затронуто самим Фрейдом, и он не предложил пути к его развитию. И всё же это важнейшее место, где можно найти убежище от работы, множества, технического и неодушевлённого мира. Это также место, куда мы можем вернуться, чтобы восстановить и развить нашу естественную природу на фундаментальном уровне.

О любовных отношениях между двумя разнополыми существами наша культура, таким образом, мало что рассказала, за исключением искусства, и прежде всего литературы, но всё же, главным образом они описывались как стремление или несчастье. Это основополагающее свойство наших человеческих отношений ещё предстоит исследовать и реализовать на практике.

Как воспринимать и развивать его, особенно в отношении пространства, о котором идёт речь? Прежде всего, следует отметить, что пространство между двумя разными людьми существует благодаря их различию, и желание возникает именно в этом пространстве. Тоска по другому возникает в пространстве, открытом между двумя существами, прежде всего, когда речь идёт о желании между двумя разнополыми существами. Проблема в том, как сохранить это пространство открытым и населить его. Ни наша культура как таковая, ни семейный дом как место, посвящённое повседневной жизни, сегодня не могут этого обеспечить. Первое загоняет влюблённых в ловушку искусственных различий, а второе скрывает различие в привычке, которая притупляет желание. Выработка культуры отношений – задача нашей эпохи. Это требует от нас оставить прошлую культуру, управляемую единообразием, и войти в культуру, уважающую различия, начиная с самого изначального различия – различия полового. В каждом намерении, решении, поведении мы должны учитывать тот факт, что различия другого отличаются от наших, и что наше стремление к единению друг с другом не может игнорировать это под страхом уничтожения. Поэтому мы должны постоянно заботиться о том, как объединиться с другим как с чем-то иным, сохраняя при этом свою уникальность.

Чтобы сохранить взаимное внимание и заботу, я предлагаю разделить квартиру, которая обычно состоит из столовой и спальни, на две студии, которые каждый обустраивает по своему вкусу и куда приглашает другого, когда захочет, сохраняя, раскрывая и делясь своим различием. Разумеется, это не освобождает их от необходимости продумывать внутренние пространства, которые могут провоцировать разнообразные жесты, слова, но также и сохранение тишины, куда каждый может вернуться, чтобы отдохнуть и побыть наедине с собой.

И, несомненно, прикосновение — это то, что может сообщать нам информацию друг о друге в отсутствие подходящего другого языка и за его пределами его возможностей, но касание должно уважать различия и происходить в пространстве, которое открывается благодаря нему. Чтобы распространиться на сообщество и обогатить культуру, прикосновение должно выйти за рамки непосредственного телесного контакта и превратиться в эмоции и средства чувственного общения в более широком масштабе, сохраняя при этом нашу физическую природу.

Как семейный психотерапевт (и как родитель), мне было очень интересно ваше мнение относительно того, как развертывание трансцендентности между двумя членами пары может быть прервано или остановлено родительством. Я понимаю это так, что каждый из партнёров рискует перестать развивать себя как автономное сексуальное существо, а также в отношениях друг с другом, возможно, из-за поглощенности родительской ролью, социальных и энергетических ограничений или других проблем. Какие, по вашему мнению, меры необходимы, чтобы предотвратить это?

Именно Гегель говорил, что дети являются причиной смерти родителей. И он в целом прав, по крайней мере, если я правильно понимаю его слова. Но я надеюсь, что это не совсем неизбежно, и моя работа стремится внести свой вклад в решение этой проблемы. Вы намекаете на некоторые из возможных причин этого факта. Однако я думаю, что главная причина, по которой дети могут приостанавливать становление и даже бытие родителей, заключается в чём-то другом, во многом обусловленным нашим прошлым. Действительно, то, что должно поддерживать родственную связь супругов, – это трансцендентность их полового различия. Их союз основан на горизонтальном трансцендентальном различии, которое они должны сохранять, соединяясь друг с другом, никогда не заполняя пространство, которое охраняет их различие и является местом, где может возникнуть и существовать их желание. Но дети займут именно это пространство сомами, порождёнными соединением различных зародышевых клеток их родителей. То, что должно было быть разделено для поддержания желания, объединяется в сомах детей, в которых трансцендентное томление супругов застыло в окончательном союзе. Вероятно, это объясняет, почему трансцендентность генеалогии вытеснила горизонтальную трансцендентность любовного томления, скреплявшую пару. Очевидно, подобное меняет природу трансцендентности, которая больше не является тем, что пробуждает и сохраняет преданность двух влюблённых друг другу как потенциал, никогда не реализуемый до конца и раз и навсегда. И это также может помешать детям осознать и взять под контроль свои будущие любовные желания.

Эмма Джонс - phd, психотерапевт, специалист по творчеству Люс Иригарей и автор книги "Being as Relation in Luce Irigaray" (Palgrave, 2023).

PhilosophyNow