Свобода, труд, май

Последние десятилетие ХХ века в Латинской Америке характеризовалось различными консенсусами: возвращение к демократии в ряде стран региона позволило укрепить либеральное понимание, в котором права человека представляли собой не только предпосылку, но и цивилизационный минимум для регулирования жизни в новых условиях. Если внимательно посмотреть на поведение и нарративы действующих лидеров латиноамериканских стран, то можно найти определенные элементы, подтверждающие этот тезис. Например, руководствуясь необходимостью урегулировать пограничный кризис, который сильно бьет по Колумбии, президент этой страны Густаво Петро инициировал диалог со своим коллегой Николасом Мадуро, чтобы найти решение гуманитарного кризиса в Венесуэле путем восстановления двусторонних отношений и многие приветствуют эту стратегию как возможность для Венесуэлы постепенно вернуться в Межамериканскую систему прав человека. Другой пример – чилийский президент Габриэль Борич. Выступая в 2022 году в Колумбийском университете в период своего пребывая в США в рамках участия в 77-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН, он заявил, что «права человека не являются идеологией, исключительной для определенного политического сектора, а скорее цивилизационным прогрессом».

Вместе с тем, справедливо будет отметить, что есть и другая, более осторожная позиция: президент Аргентины Альберто Фернандес, глава Боливии Луис Арсе, их мексиканский партнер Андрес Мануэл Лопес Обрадор или Педро Кастильо (до его политического краха в Перу) во многих случаях играли двусмысленную роль, прикрываясь принципом невмешательства во внутренние дела и робко присоединяясь к заявлениям протеста, будь то в рамках Сообщества государств Латинской Америки и Карибского бассейна, Организации американских государств или ООН. Но главным источником раскола и напряженности в прогрессивном лагере являются Венесуэла, Никарагуа и Куба, хотя в них можно увидеть и многообещающие возможности для нового политического цикла. Эти три случая стали источником постоянных споров, поэтому неудивительно, что большинство действующих руководителей крупных латиноамериканских стран подвергаются резкой критике в своих политических пространствах, когда они выступают за неограниченное соблюдение прав человека на различных многосторонних форумах, и в то же время сталкиваются с противоречиями или дискурсивными нюансами, когда речь идет об осуждении злоупотреблений, совершенных в этих трех государствах.

Между тем, постоянная, неограниченная и подлинная приверженность правам человека может закрепить новую главу в латиноамериканском взаимопонимании, благодаря созданию обновленного цивилизационного минимума. В отличие от 1990-х годов, когда местные левые пользовались «monopolio moral» на защиту прав человека, сегодня их оппоненты – правые, оказались достаточно проницательными, чтобы исправить свои ошибки прошлого, и бросить вызов не только в отношении борьбы за авторитет, но и за способность установить новые критерии защиты прав человека. В ответ левые неловко спотыкаются, когда речь заходит о сильных и четких посланиях, а также о коллективном объединении вокруг какой-либо цели; предпринимаемые ими дипломатические усилия не только демонстрируют признаки усталости, но и укрываются за спиной летаргии.

Сегодня в среде латиноамериканских интеллектуалов развивается дискуссия о том, что асимметрия противоборствующих групп проявляется не только в расколе между левыми и правыми, но и в несходстве взглядов глобального Севера и Юга, где первый имеет тенденцию определять повестку и расставлять акценты, а второй имеет тенденцию к пассивной ассимиляции, которая подавляет его трансформационную активность. Эти роли закреплялись на протяжении десятилетий и стали институциональной основой, устойчивой к изменениям. Это касается и темы прав человека, поскольку такие действия, как экономические санкции или политика изоляции, доминировали длительное время в региональных и многосторонних стратегиях и препятствовали созданию более конструктивной атмосферы. В этой модели государства Латинской Америки воспроизводят отношения зависимости, жертвуя своей автономией в ожидании повышения своего статуса, престижа или признания в соответствии со стандартами, навязанными глобальным Севером.

После десятилетий накопленных невзгод интеграция остается единственным форматом их организованного ответа. В этом контексте нужно отметить, что в Латинской Америке существует тенденция настаивать на создании новых региональных интеграционных институтов как единственного механизма, способного предложить решения, несмотря на их постоянный и устойчивый провал на протяжении многих лет. Во многих случаях это является вариантом для преодоление сырьевой зависимости, как в случае с Alianza del Pacífico и расширение возможностей стран как инвестиционных платформ с высокой добавленной стоимостью, но при этом одновременно создает напряженность между ними, так как они склонны принимать решения, исходя из конкуренции, а не региональных интересов.

Как это влияет на задачи по защите и охране прав человека? На самом деле – существенно, потому что вместо того, чтобы использовать свой авторитет, свои политические активы и свой короткий мандат (четыре-пять лет в большинстве случаев) для на принятие решений, когда дело доходит до выбора программных акцентов, которые они хотят продвигать, главы государств Латинской Америки выбирают менее «деликатные» темы – инновации, инвестиции, торговое и экономическое сотрудничество. Поскольку участие в программах по продвижению и защите прав человека часто означает сопротивление и обратную реакцию в правящих кругах или альянсах, ставя под угрозу местный политический капитал, они понимают, что это не то дело, которым они могут заниматься в одиночку. Другими словами, стратегическая проблема в продвижении действий по обеспечению и защите прав человека связана не столько с содержанием, сколько с побочным политическим ущербом, издержками и сопротивлением, с которыми обычно сталкиваются действующие лидеры латиноамериканских стран.

«Свобода» всегда была универсальным термином, который можно было использовать как для установления диктатуры, так и для пропаганды прекращения различных форм угнетения: либералы, социалисты, коммунисты и анархисты одинаково мечтали о ней, и все считали себя естественными наследниками ее теоретических основ. Действительно, изначально интеллектуальной движущей силой Адама Смита было искреннее желание обеспечить благополучие для всех людей, но вскоре стало понятно, что одни виды свободы отменяют другие, поэтому свобода должна быть регламентирована, чтобы не позволить одним лишить других возможности пользоваться ею; требовалось учреждение механизмов равновесия, которые сделали бы эффективным то, что в либерализме было лишь номинальным.

Столкнувшись с этой проблемой, немецкие экономисты Карл Маркс и Фридрих Энгельс в своем труде «Die deutsche Ideologie» создали утопию общества, указав, что «каждый человек не ограничен исключительным кругом деятельности, а может развивать свои способности в той отрасли, которая ему больше всего подходит; сегодня посвятить себя одному, а завтра другому делу». Но чтобы получить такую свободу и быть тем, кем хочется и когда хочется, недостаточно было ее провозгласить, нужно было принять правовые акты. Республиканизм, а затем и социализм, отстаивали свободу через коллективные действия; они думали о свободе, которая была не просто отсутствием ограничений, но и гарантией справедливой безопасности против угнетения и асимметрии власти. Согласно испанскому философу Давиду Касассас «свобода формируется из стремления добиться политическим путем материального существования всех людей, которые считаются полноправными гражданами». Эта мысль созвучна с идеями немецкого философа Эрнста Кассирера, который в своей книге «The Myth o f State» говорит о том, что «свобода – это не данность, а требование, этический императив; это не естественное наследие человека. Для того чтобы обладать им, нужно его создать».

Égaliberté – неологизм, введенный в оборот французским философом Этьеном Балибар, означает «быть свободным, чтобы быть равным; быть равным, чтобы быть свободным». Подлинная свобода не отвергает равенство, а нуждается в нем, и именно поэтому она приводит в ужас консерваторов и реакционеров. Как объясняет американский политолог Кори Робин в своей книге «The Reactionary Mind «, консерваторам не нравится в равенстве не то, что оно угрожает свободе, а то, что оно ее расширяет. Вместе с тем будет ошибкой считать, что консерваторы отвергают свободу. Конечно нет, они относятся к ней благосклонно; но они хотят ее для элиты, к которой они принадлежат или которой они симпатизируют; эксклюзивную, приватную, иерархическую, отличительную свободу. Прежде чем признать ее, они спрашивают: «свобода для кого?». Примером может служить диктатура Франсиско Франко при которой издавались книги, противоречащие принципам режима, но их высокая цена гарантировала, что их купят только богатые слои населения. Или другой пример: когда умерла испанская аристократка Каэтана Фиц-Джеймс Стюарт, герцогиня Альба (самая титулованная женщина в Европе), многие восхваляли ее бунтарский характер и смелость, с которой она жила, как хотела; при этом умалчивалось, что никто никогда не осмеливался сказать ей, что нельзя жить так, как она хочет.

Один из парадоксов нашего времени – то, что интеллектуалы и политики не когда еще не провозглашали так отчетливо и громко свою преданность делу общественного благосостояния и никогда еще не были так сильно безразличны к гражданам своих стран. Причина этого в том, что коллективистские лозунги служат тем, кто стремится не следовать за народом, а управлять им. Самая глубокая пропасть в Латинской Америке разделяет не богатых и бедных (хотя и это важный аспект), а народ и элиты. Народ – это ориентированные на реальность, здравый смысл и технологию люди (эрудиты называют их «средним классом»), элиты – ориентированы на эмоции, ищущие защиты от реальности, с которой они не в силах справится.

Между тем, текущая цифровизация экономики приводит к изменениям в структуре труда и стирает разделение между работой и личной жизнью. В новом платформенном капитализме свобода и права находятся в напряжении. Этот вопрос имеет как минимум два измерения: что мы понимаем под работой и что на самом деле характеризует работу? На протяжении веков работа была выражением естественной необходимости и отсутствия свободы. Свободным мог быть только тот, кто не работал. Но эти установки изменились в период XVI-XVII веков, когда начался процесс, в ходе которого концепция труда постепенно соединилась с идеей свободы. Возникла современная парадигма труда, в которой труд рассматривается как источник свободы как для человека, так и для общества. Со стороны индивида в этой парадигме существенными стали два идеала: прикладываемые усилия и самореализация. Первый основан на утверждении, что не социальное происхождение определяет экономическое положение человека в обществе, а усилия каждого человека в его работе; оно определило переход от феодального к буржуазному обществу в XVIII веке и по сей день остается одной из важнейших основ легитимности свободного труда. Второй основан на предположении, что работа является важнейшим источником самовыражения. Согласно этому идеалу, работа не является инструментом для зарабатывания денег с целью достижения экономической независимости; стрежнем является собственная идентичность, которая выражает то, кем человек является или кем он хотел бы быть.

С экономической точки зрения труд является фактором экономического производства и реальным источником создания стоимости, в то время, как с производственной точки зрения, он приводит в движение технические достижения и имеет решающее значение для освобождения человека от естественных потребностей, которые определяют его как физическое существо и часть природной среды. Другими словами, труд позволяет каждому человеку через избранную им деятельность получить справедливую долю в развитии общества. Но если более внимательно посмотреть на реальное состояние мира труда сегодня, то обнаружится несколько аспектов, которые вызывают сомнения в справедливости этих тезисов: например, никогда в истории зависимость человечества от природных ресурсов и тесное переплетение жизни людей с окружающей средой не были столь очевидны, как сегодня. Последствия усугубляющегося климатического кризиса трудно отрицать даже «заядлым скептикам», а реалии пандемии парализовали весь мир в течение нескольких месяцев. На этом фоне все больше и больше исследований, посвященных современному состоянию международного рынка труда, показывают, что возможность оплачиваемой работы является не правилом, а исключением в трудовой реальности большинства работников, даже в промышленно развитых странах. В большинстве случаев речь идет не столько о том, кем человек является или кем бы он хотел быть на работе, сколько о том, чтобы своей работой сделать что-то для других: работник может не зарабатывать много денег или иметь надежную работу, но ему нравится то, что он делает.

Человечество вступило в технологическую эру, в которой влияние инноваций приобрело исторические масштабы. Работа и жизнь сегодня все больше определяются «цифровой экономикой», которая создает ценность не столько с помощью человеческого труда, сколько с помощью данных. Несмотря на то, что общество, политики и право все больше осознают эту проблему, эффективно бороться с ней очень сложно именно потому, что влияние национальных институтов в глобальной сети «цифровой экономики» остается ограниченным. Все это требует смены парадигмы, которая предполагает, что современные трудовые отношения признают, что международный рынок труда – это мир, который связывает людей через географические границы и поколения, и состояние которого существенно влияет на то, является ли этот мир свободным или нет. Эпохальные перемены, в которых оказались сегодня общества, подразумевают не только защиту того, что уже существует, но и то, что они ставят под сомнение свое собственное понятие свободы, чтобы существовать как свободные общества.