Свобода.

"Вершина горы представляет из себя небольшую плоскость, на которой едва можно устоять от обилия ветреных потоков. Андрей носом тыкается куда придётся, как слепой котенок, потому что глаза открыть просто больно. Перья щекочат щеки, забираются в ноздри и он чихает, оставляя на бедных крыльях свои сопли под недовольное бурчание Фёдора. Ползёт чуть выше, цепляясь за чужое плечо, отодвигая немного складку крыла и прячась за ним как за щитом, все же оглядывается, выглядывая с нижней части вершины, на которой стоит на носочках, готовясь к чему-то страшному.

В центре находится, огромное дерево, раскинувшее свои ветви так, что те едва не касаются их с Федей, поднимающееся высоко к небу и словно не чувствующее ветра. Прекрасное, и абсолютно мёртвое, оно скрывает у ствола измученное подобие человека, из последних сил царапающего свое собственное тело, более похожее на кусок полусгнившего мяса. Игнатьев поднимается наверх, и парню приходится последовать за ним, иначе он либо свалится, либо навечно здесь останется. Они подходят ближе.

Череп, лежаший на коленях у существа, прорастает цветами — белые хризантемы вылезают из глаз, рта и носа, стремясь вверх, и Андрей почему то угадывает, что это и есть жизнь. Та самая, что дарила людям мирное существование, позволяла просто быть, ничего не отдавая взамен, не убивая друг друга ради куска хлеба. Убитая собственной сестрой, в своей последней воле давшая людям надежду, послав последний лучик своих сил — она не заслуживала такой смерти из-за зависти и черствости собственной сестры. Внутри клубом ядовитый змей поднимается злоба, сметая на своём пути все мысли. Перед глазами темнеет всего на секунду, и последнее, что он видит — едва шевелящиеся в попытке что-то сказать губы смерти, покрытые десятками ран и сотнями рубцов.

Пусто. На земле только череп с цветами — ни Фёдора, ни твари. Никого. Парень оглядывается, вглядываясь в небо — два силуэта поднимаются высоко вверх, а после падают к самому началу горы. Осознание пригодит долго, но он видит, как всего на пару секунд весь мир вспыхивает красками — на дереве появляются листья, и, обычно серые луга, видимые с пика, зеленеют, краснеют и покрываются плотным травяным ковром.

А потом - все.

Большое дерево, до этого занимавшее почти все место, снова опадает, да так, что ветер сносит его часть, оставляя искореженный пень, за которым пироман прячется, дабы не скатиться вниз. Только проросшая трава под ногами снова увядает, а зелёные поля превращаются в серо-коричневую однотипную массу. Пальцы начинают дрожать.

Что не так? Почему не работает? Где они с Федей оплошали?

Парень подползает к краю, вглядываясь вниз — при всем желании, Фёдор и смерть превращаются для него в две маленькие бело-красные точки. Он кусает собственную руку, изо всех сил сжимая челюсть. Кожа противно елозит под зубами, слышится треск, хруст, и во рту оказывается целый кусок мяса — вот это точно в планы не входило. Пироман сплевывает на землю, прижимая плоть к высокжей траве. Переминает меж пальцев — и из мяса просачивается кровь. И ничего. Он хлопает глазами. Посильнее надавливает — бессмысленно.

Андрей перекатывается на живот, делая большой вдох. Фёдора нет — это факт. Они прошли этот путь вместе, и следовало ожидать, что против смерти обоим не уцелеть, но в голове все равно стоит такой гул, что парень не может определить — это внутри у него ураган, или все таки снаружи? Фёдор, каким бы эмпатичным придуркои не был — спас его. И не раз. Жертвовал собой все это время, и довёл свое положение до пика, то ли обезумев, то ли напротив, оставаясь самым разумным человеком среди всех. И Андрею, в общем то, даже не жалко — не потому что Фёдор ему был не интересен ни в каких других аспектах кроме как защиты и питания, которые, месли бы их изначальная теория была бы верна, решились бы сию же секунду после их смерти, а потому, что Федя сделал это сам. Он выбрал этот путь ещё в деревне — он дошёл до конца, не побоялся и сделал все, что мог, чтобы "освободить" остальных. И, умерев, в какой-то степени он исполнил данное себе же обещание, свое предназначение. Наверное, пироман ему самую малость завидует.

Но смерть Фёдора — не главная проблема. Не сейчас и не для всех. За время его раздумий из земли не появляется ни травинки.

А что, если без смерти жизни нет вовсе?

Это как-то глупо. Ведь если жизнь мертва — то как может существовать смерть? Как без жизни есть жизнь? Выдуманная для детских ушей Игнатьева, а ныне для взрослых надежд Андрея, история изрезана по швам, и собирать её приходится самому. Череп лежит рядом — и если он когда то пренадлежал жизни, значит её точно уже давно нет, а значит смерть сама её создаёт — ну, вернее создавала. Хотя к чему сейчас формальности?

Но если смерть создавала жизнь, то как именно?

Вопросы кружатся в голове ворохом мыслей. Думать по ходу событий невозможно, и, хватая хоть какую то не глядя, он утягивает её за собой, надеясь сосредоточиться хоть на чем то.

" как теперь жить?"

Вопрос банальный. Ответ - простой. Никак. Без урожая люди начнут есть скот, потом друг друга, и так, пока не исчезнут вовсе. Истощенные, голодные и совсем потерявшие разум — они не будут способны на отложение потомства. Да и чем это потомство будет жить?

Парень доползает до пня, обнимая его корни, стараясь встать хотя бы на коленки. Коленки елозят по корням, рука ужасно болит, отдаваясь пульсацией по телу, и он прикрывает один глаз — почему-то становится легче.

Если они обрекли мир на голодрую смерть, проявив свою глупость — стоит теперь проявить и милосердие, давая им возможность умереть быстрее. Парень собирает все силы в кулак, и по руке на землю стекает, словно рекой, пламя, скатываясь дальше по горе лавиной. Она стекает, заливая все светом, будто кто-то проткнул солнце, и то вытекло на землю. Оставшиеся полосы проходятся по сухой траве, кидаются на пень и начинают щекотать Андрею пальцы ног и икры. Он смотрит, как огонь спускается к такой же сухости и охватывает землю, пожирая все на своём пути. Пироман садится. Огонь охватывает бедра кольцом, кусая за бока. Обжигает грудь и спину, щипает за подбородок. Он видит, как кожа покрывается волдырями, как медленно чернеет. И это больно — и от этого так хорошо. Почему то это чувство боли дает такую свободу, будто он прямо как Федя отрастил крылья и сиганул в свободный полет. Наверное, потому что это что-то вроде единения с собой — по крайней мере, ему сейчас хочется думать так. Возможно, все это отвратительная романтизация — а что ему будет? Никто уже не придёт, не накажет, не приложится ногой о его живот.

Ему становится отчасти стыдно — перед Алисой. Больше жалеть было некого, да и ладно. Но парень отчего то уверен, что она бы его поняла. Если бы только они могли поговорить — она бы точно его поддержала.

Тело валится на бок. Пламя окутывает его плотным горячим одеялом, зарываясь в волосы, обнимает за отслоившуюся кожу плеч. Если бы мог — Андрей бы улыбнулся.

Действительно, свобода."

В комнате повисает молчание. Федорович смотрит на телевизор, поглаживая пальцами джойстик. В проёме показывается фигура — Федя приносит две тарелки. Разогретые, немного подсохшие макароны с кусочками фарша. На тарелку с них стекает масло, и Игнатьев протягивает Андрею одно блюдо с вилкой, посматривая на экран.

— Че ты сделал? — Парень зевает, набирая макарон на вилку.

— Сдох — Андрей пожимает плечами. На экране все ещё показаны кадры пожара — сгоревшая горная деревня, охваченные голодным пламенем поля. Тот самый почерневший пень и валяющееся рядом с ним тело - пиксельное, неузнаваемое. Вверху высвечивается сообщение от игры.

" Получена ачивка “Чемпионы пепла”! "

На экране мелькает ещё несколько ачивок, благодарность за игру. Андрей прижимается боком к Феде, облокачиваясь на его плечо.

— Спать или ещё чутка пройдём?

— А здесь сохраниться можно? Я прост ещё один полный заход не вывезу - Федорович втягивает маслянную макаронину в рот. Жирно, немного горячо, но, что не удивительно, вкусно.

— Вродь да. Давай за тех же, я хочу ещё пару ачивок получить.

Фёдор нажимает на кнопку, и, спустя небольшую заставку, игра запускается по новой.