Свинья вурдалака
— Сань, а в городе нечисть тоже есть?
— А как же! Даже побольше чем у нас тут будет. Никуда не денешься от неё, постоянно нет-нет, да наткнёшься на какого-нибудь чёртааа, бля!
Санёк, среднего роста светловолосый парень в сером плотном спортивном костюме, споткнулся о доску, торчащую из хлипкого моста через небольшую речушку, идущую вдоль леса. Ружьё, старенький ИЖ, соскочило с плеча и упало рядом. Его обладатель, собрав всё рассеянное алкоголем внимание в кулак, обнаружил себя упёршимся двумя руками в дощатую поверхность настила.
— Сссука, полна деревня тел! Что, мост починить не можете?!
— Да это дядь Паша на тракторе прицеп с брёвнами тащил. Ему говорили с перегрузом не вези, а он послал всех да поехал. По весне это было, вот накануне того как порося спиздили. Всё лето мост такой. Дядь Паша говорит: мне похуй-дым вообще, нормально и так. Ну а мы чё, крайние что ли за ним косяки исправлять? Привыкли уж за лето под ноги глядеть.
Санёк встал, отряхнул колени, со злости пнул торчащую доску. Та окончательно отломилась и улетела в прозрачную воду, рябью бегущую по жёлтому песчаному руслу. Затем поднял ружьё, накинул ремень на плечо. Проверил ножны на поясе. Старый охотничий клинок, принадлежавший ещё деду, был на месте.
— Айда, Коль. — Сказал он, и широкими шагами пошёл в сторону леса.
Колёк, худой бойкий паренёк лет 13-ти, на всякий случай проверил заткнутый за пояс плотницкий топорик, и пошёл вслед за старшим братом.
Осенний лес своими жёлтыми листьями усиливал яркость лучей солнца. Среди этого золотого мерцания стволы берёз выглядели как невесомые ажурные чёрно-белые колонны, поддерживающие уже изрядно дырявый полог крон, сквозь который виднелось ясное синее октябрьское небо. Шурша опавшей листвой и веточками, братья шли по извилистой грунтовой дороге, уходящей вглубь леса.
— Сань, а Сань, ты говорил чертей в городе видел. Прям мохнатых и с копытами? — Интересовался Колёк, пытаясь не отстать от брата.
— Да что черти... В городе и вреднее нечисть водится.
Санёк раздражённо пнул гриб, спокойно доросший на обочине до внушительных размеров.
— Вот когда меня прав лишали, например. Еду я себе с завода, а тут стоит этот дядя Стёпа, мать его за ногу. Палочкой своей машет, документики Ваши, говорит, да Вы пьяны, говорит. На Вы ко мне обращается, понял, да? Издевается, хуйло этакое. Пройдёмте на освидетельствование, говорит.
— Даааа, непруха... — Постарался максимально выразительно посочувствовать Колёк, и даже помотал головой, цокнув языком.
— И эта рожа ещё посмела меня отчитывать! Ты прикинь, говорит: вы могли сбить человека! Не, ну каков чертила, я не могу! Вспоминаю его ухмылочку и уебать по ней хочется. — Сказал он в сердцах и сделал выпад рукой в сторону свисающей берёзовой ветки. С неё отлетела парочка листьев, медленно опустившихся на землю.
Выждав паузу, Колёк продолжил разговор, пытаясь повторить интонацию брата:
— Не, ну это реально не по-людски, конечно.
— Да ваще хуйня лютая. По сравнению с этими городскими наша нечисть так, как родная почти. У нас ёбнул тварь — и делов. А там нееет, чуть что — под белы рученьки тебя, а ты и рыпаться не смей. Не, ну ты прикинь, отчитывать меня посмел! Да хуй я клал на этих его людей. Я пьяным работаю весь день, и чё? С утра стаканчик опрокинул, для расслабления, и пошёл в цех. По синей волне оно даже лучше, рука дело знает. Шов ложится — хоть рентгеном проверяй. Жопу ставлю — лучший шов на заводе! А в конце смены, с устаточку, ещё опрокинул, чтоб по влажному-то спокойнее до дома доехать, без нервов. И всё чики-пики! Надо ж было этому волчаре в тот день меня тормознуть! Я-то хоть пользу приношу, вкалываю, а он что? Машет палочкой, да до людей доёбывается. Я, бля, по полгода дома не бывал, работа-общага, работа-общага, только скопил на колёса — и на тебе такое счастье. Разве это по-людски?
— Сань, вообще по-беспределу. Реально нечисть.
— Ну вот, я за то же говорю. Короче, хуй на них на всех. Нет в городе правды.
Углубившись в лес, братья свернули на едва заметную тропинку, огибающую поросший лесом холм.
— Вот там за холмом гусарская падь. Там, говорят, его и видели. — Прервал молчание Колёк.
— Ну ничего-ничего, если он там — пиздец ему, отвечаю.
Колёк с восхищением посмотрел на решительного брата. "Реально пизда упырю, Санёк лютый вообще" — подумал он.
Из Санька же потихоньку начал выветриваться алкоголь, вместе со злостью на городскую несправедливость. Осенний лес своим видом действовал на него умиротворяюще, запах опавшей листвы освежал, а красота окружающих красок настраивала на лирический лад.
— Коль, а Коль, скажи: ты бабу уже на кукан насаживал?
Колёк, застигнутый врасплох, ничего не ответил, только покраснел.
— Ээээ, братишка, я в твоём возрасте уже дырочку приткнул. Славное это дело, для нормальных пацанов необходимое. — Он помолчал, предаваясь воспоминаниям, и даже остановился, прикурил сигарету. Потом снова продолжил рассказ: — И время было славное, правильное. Как сейчас помню, старшаки затащили Машку Алычёву в старые колхозные гаражи за током. А я пацаном был, с ними тёрся, ума набирался. Ну они всё цивильно устроили, умело: старый тулуп на столе расстелили, её на тулуп кинули, как овцу на стрижку. Двое руки держат, один трусы стягивает. Красные были, кружевные. И юбку надела короткую. Знала, блядина, куда гулять шла. Подготовилась. Я стоял в стороне смотрел. Вроде и оторвать глаз нельзя, а и страшно, чего греха таить. Сдрейфил чутка.
Санёк снова помолчал, харкнул куда-то далеко в сторону и пошёл по тропе дальше в лес.
— Так вот, сдрейфил я конечно. — Продолжил он, немного оборачиваясь назад, в сторону Колька. — Признаюсь тебе как брату. И немного жаль Машку стало, знал я её хорошо, она мне нравилась даже. Но, слава богу, здравые пацаны были наши старшие. Говорят: "хули стоишь, сопля, подходи. Или целкой отсюда уйти собрался?". И ржут как кони. Подошёл, да отработал её разок, как все. Так вот девственности я и лишился, спасибо пацанам нашим.
Колёк молча шёл позади, наступая след в след.
— Машка, слышал, тоже в город подалась? — Поинтересовался Санёк. — Наверное, нашла себе там лоха какого, да живёт у него на шее свесив ножки. Там таких много.
— Уехала, да. Давно уже.
— Надо бы словиться с ней, вспомнить детство так сказать. На рота ей накинуть.
— Повесилась она.
— Да ну?
— Правда. Родители её ездили прошлой осенью в город, тело забирать. Хоронили в закрытом гробу, долго она там висела, говорят.
— А мне что не сказали?
— А ты и не спрашивал.
Санёк на некоторое время задумался. Потом всё же нашёл что ответить.
— А и правильно её тогда по кругу пустили. Хуёвый она человек, раз руки на себя наложила. Таких как она даже на кладбище со всеми не хоронят, за оградой закапывают, как скот. Родителям опять же какое горе причинила. И тогда ходила мимо нас, пацанов, в своей юбочке, соблазняла, Нормальная баба разве даст себя затащить? А ведь она мне и правда нравилась. Жениться на ней мог. А потом узнал бы, что она такая падаль. Видно ангел-хранитель отвёл её от меня. Вот же поделом ей. Правильно говорю?
Колёк помялся, но всё же не стал перечить брату. Он старший, ему виднее.
— Правильно, да.
— Вот так-то. Такой уж мир, Колёк. Полно в нём таких гнилых людей. Хорошо, что с ней жизнь не связал, хлебнул бы от неё горя.
Миновав очередной поворот, они вышли к довольно обширной низине, поросшей дубами. Среди могучих крон окошком виднелась небольшая полянка.
— Ты смотри, если он где-то здесь ховается, то наверняка вон там. — Санёк указал рукой в сторону просвета в кронах.
Братья, стараясь не шуметь, свернули с тропинки, и начали спуск в низину. Они молча продирались сквозь заросли кустарника, огибали могучие стволы дубов, перешагивали поваленные когда-то давно гнилые стволы. Гусарская падь встретила сыростью. Ясный октябрьский день словно куда-то улетучился, незаметно сменившись типичной для осени промозглой серостью. Налетевший ветер зашуршал кронами деревьев. Те начали осыпать землю листьями, как бы маскируя приближение Санька и Колька к полянке.
Подобравшись ближе, они присели на корточки за выворотнем, и стали наблюдать за происходящим.
— Смотри-ка, не спиздели пацаны, — прошептал Колёк. — Вон она, наша красавица. Вымахала как, кабанище целый.
На поляне, ближе к противоположной стороне, в кое-как сделанном из прутьев загоне, под небольшим соломенным навесом, стояла свинья. Выглядела она довольно умиротворённо, и спокойно жевала тыкву, осколки которой лежали тут же, рядом.
— Ебать, а это что, смотри! — Колёк ткнул локтём брата и указал в сторону большого дуба, росшего на самом краю поляны.
Под ним, у корней, стояла небольшая хижина, сколоченная из чего попало. Хаотичностью постройки она напоминала что-то среднее между шалашом и жилищем бомжей у теплотрассы. Из щели, вероятно, служившей дверным проёмом, выходило отвратительного вида существо. Очертания его напоминали человеческие. Серо-чёрная кожа, местами лоснящаяся от натяжения, местами провисающая скрывала черты лица, если у него и было лицо. Голова более всего была похожа на свёрнутый в клубок кусок кровавой бычьей шкуры, выкинутый кем-то в овраг за деревней и протухший на солнце. Волосы напоминали паклю, отдельными длинными прядями свисая с головы в нескольких местах. Одежда давно истлела и порвалась, но её всё ещё синяя ткань, висящая лохмотьями вперемешку с грязными шнурками неясного назначения, прикрывала худое тело с болезненно раздутым висящим животом. Существо ковыляло в сторону свиного загончика, нелепо согнув в локтях руки, отчего длинные тонкие пальцы с крупными утолщениями суставов напоминали двух больших пауков, свесивших своих лапки. Движения его выглядели нелепо, каждый шаг давался с трудом. Виной всему был горб, нарушающий баланс и заставляющий тело раскачиваться при ходьбе как одинокий подсолнечник на осеннем ветру.
Существо подошло к загону, зашло внутрь. Дойдя до свиньи, оно опустилось на колени, погладило её по спине. Затем, обняв шею, присосалось к ней снизу, словно клещ. Свинья, ничуть не испугавшись, продолжила жевать. Только немного подхрюкнула.
— Матерь Божья! — Ахнул Колёк.
— Смотри, гадина животинку мучает, — сквозь зубы процедил Санёк. — Мерзкая же тварь! Размажу паскуду!
Он тихонько скинул с плеча двустволку, снял с предохранителя. Крепко сжимая её в руках, привстал на одно колено, прицелился.
— Свинку, свинку не задень! — взмолился Колёк.
— И то верно...
Санёк опустил ружьё и сел обратно за выворотень.
Существо тем временем отцепилось от свиньи, оставив на её розоватой коже, поросшей белой щетиной, размазанные кровавые подтёки. Оно с трудом встало на ноги и направилось обратно в хижину.
— Я те дам свиней пиздить, я те дам зверей мучить, хуйня лесная! — Вскрикнул Санёк и вскочил на ноги. Вскинул ружьё, выстрелил. Мощный хлопок вспугнул стаю ворон с деревьев, те с криком полетели прочь на фоне серого неба. Колёк рефлекторно пригнулся к земле, схватившись за топорик.
Существо вздрогнуло и повалилось на землю. Но не замерло, а поползло в сторону хижины, тщетно надеясь спастись за тонкими стенами своего жалкого дома.
— Тварь!!! В ярости закричал Санёк и нажал на второй спусковой крючок. Но, выстрела не прозвучало — осечка.
Санёк подбежал к почти добравшемуся до своей цели существу, истекающему тёмно-вишнёвой густой кровью. Оно всё менее и менее напоминало человеческую фигуру, превратившись в дрожащее месиво из плоти и костей, дрыгающее палками-конечностями в попытке уползти.
Разъярённый вершитель справедливости остановился, широко расставил ноги и обрушил мощный удар прикладом на нечто округлое, предположительно являвшееся головой. Существо резко вздрогнуло и засучило конечностями, словно убегающий по кирпичной стене паук-сенокосец.
Санёк ударил ещё раз. Потом ещё, и ещё, и ещё.
— Сучара, падла, говно, я те покажу, я те покажу бля, сука!!!
Он бил долго, пока существо не перестало двигаться окончательно. Затем остановился, перевёл дух, вытирая пот со лба.
— Сдохло? — Тихо спросил Колёк, всё это время наблюдавший за действом из своей засады, и покинувший её только когда всё закончилось.
— Сдохло, — ответил Санёк. — Ты только посмотри какая нехристь кровь пила у свинушки! Походу всё лето кормила и пила, кормила и пила. Сатанинское отродье! Мало ещё ей досталось за такую хуйню. Так бы по-хорошему жилы из неё наживую потянуть, за дела её паскудные. Ну да ладно. Повезло ей, что я вспылил.
— А она, того, не встанет? Это ж нечисть, кто её знает.
— И то верно, — ответил Санёк. — Давай её оттащим внутрь, да петуха пустим.
Братья схватились на обмякшую кучу плоти и потащили внутрь хижины. Оказавшись внутри, они бросили её на кучу хвороста и сена, вероятно, служившую лежанкой. Затем Санёк сходил на улицу и принёс ещё хвороста, засыпав им тело.
— От так, чтоб горело ясно.
— Сань, смотри, тут какие-то записи у него. — Колёк протянул несколько толстых больших тетрадей, напоминавших амбарные книги.
— Эт хорошо, как раз пригодится.
Санёк взял их, вырвал пару листов, вытер ими руки. Потом выдернул ещё, напихал в хворост, в стены хижины, в потолок. Достал зажигалку и поджёг. Огонь медленно, но уверенно пополз по желтым страницам, пожирая вязь аккуратных слов на непонятном языке. Постепенно, загорелся и хворост, и стены, и соломенная крыша. Огонь поглотил всю хижину, вместе с её неудачливым хозяином.
Братья подошли к свинье, Колёк похлопал её по толстому боку.
— А хорошо тварь эта свинку откормила. На желудях, наверное.
— Думаешь наша, та самая? — спросил Санёк, закидывая ружьё на плечо.
— А то чья же? Конечно наша. — Удивился Колёк. — Да и потом, наша-не наша, какая разница? Не оставлять же её тут в любом случае.
— Не, это не обсуждается, — засмеялся Санёк, затем обратился к свинье: — Отмучилась у упыря, бедненькая. С нами пойдёшь, домой.
***
Выкрашенные в розово-поросячий цвет панельки окраин показались на горизонте. Сквозь убранные голые поля, по чёрной полоске асфальта мчался в сторону города белый пазик. В полупустом салоне, на заднем сиденье сидел молодой светловолосый человек в сером плотном спортивном костюме. Рядом с ним лежала средних размеров тяжёлая спортивная сумка. Молодой человек одной рукой приобнимал её, а второй гладил и тихонько приговаривал:
— Ничего-ничего, почти приехали. Сейчас доедем, пивка возьму на вечер. А вечером первым делом из сала смалец натоплю. Часть засолить, конечно, на зиму надо будет. Фарш заморозить. Жаль, много взять не получилось, холодильник у меня в общаге маленький. Ну, ничего, если всё не полезет — сразу котлетки бахну, из парного-то фарша котлетки славные выйдут. И будем мы с тобой одной кровью, дружище — ты и я.