Свидания

< — ОБРАТНО В АРХИВ

Земля стала тепле, но казалась какой то до жути промёрзшей, гадкой и вязкой для раннего мая. Будто зима и не уходила из города. Лакированные туфли скользят, хлюпают, проваливаются в эту грязь и кажется вот-вот утянут за собой человека, разрывая почву меж молодой травы. И травы зелёной много и вся она так стремится жить.

Чуть приминаясь, топоча носком ботинка, человек не знает как к этому торжеству отнестись. Он вдавливает жизнь обратно в землю, ему мерзко, дико мерзко от того как всё благоухает и в то же время так сладко на душе становится от того насколько же эта весна по карикатурному питерская. Так, бесконечно спутывая мысли с острыми колосками осоки он продолжает монотонно и злостно маршировать, отбивая секунды. И вместе с секундами считает, шаги, каждую травинку снизу, каждый крик кукушки, ведь не может дать себе отвлечься и хоть на миг бросить взгляд чуть выше линии горизонта.

И в этом всём ожидании бесил, так дико бесил, его один, этот ярко желтый, отражающий уже утихающий солнечный свет, полевой цветок, что на фоне болотной серых луж просто выжигал человеческое терпение и взгляд. "Мать и мачеха". Такой интересный на ощупь и образ. Он как одуванчик, но не такой обыденный и чуть более живой. Оборванный, в руках он бесит Поэта ещё сильнее. Слишком много смыслов, слишком много мыслей. Он вертит стебель меж ладошек и думает: одуванчик не достоин такой славы, а мать и мачеха как гадкая шершавая неудобная заноза. Она проиграла одуванчику в борьбе за культурное признание. Конечно это было очевидно: одуванчик же такой пушистый, односторонний и плоский персонаж, по удобному красивый, не такой как мать и мачеха. Всем так легко игнорировать, что одуванчик тоже сорняк. Да и вообще она лечеб-

Все дебри размышлений тот час смылись неестественно розовым цветом лужи. Над скрючившимся ценителем идей романтизма неловко нависла Володина фигура, также неловко нависла и внутренняя тишина пришедшая сюда вместе с ним.

— И долго ты тут меня здесь выжидаешь? Зачем?

— И долго ты тут меня выжидаешь? Зачем? — вполне безразлично и даже немного разочарованно спрашивает он. Ответ для Володи очевидный:

— Не знаю... - обрывисто выдыхает Женя, пряча останки цветка в карман своего плаща — Больших неудобств не составлю? — наконец, вопросительно смотрит на собеседника.

— Не, ты что...

Эти слова звучат так, будто правды не имеют вовсе, но всё же хочется верить в обратное.

Теперь сидят на скамеечке вдвоём. Вот только Володя в своём чуть подрумяненном лице с закатным небом сливается, выглядит органичнее некуда, а Поэт на клеточном уровне чувствует что такое "контраст". Ему казалось что раньше, сидя на этой лавочке, да и с Володей рядом он смотрелся куда органичнее.

— Ты всегда именно на этой лавке сидишь потому, что мы-

— Да. Потому что МЫ. Потому что от тех НАС ничего и не осталось. Ни с моей, ни с твоей точки зрения. И мне нравится верить в то, что приходя в этот двор, на эту лавку, под этот куст, я в один момент моргну и всё вокруг опять будет прежним. - вдруг он чуть подуспокаивается, делает паузу и продолжает тише - вот только ни розовое небо, ни этот твой костюм поношенный, ни что ещё либо вокруг не заменит мне того, что тогда было главным: розовых очков.

— А ты не пробовал перестать жить прошлым? — на нервном выдохе уточняет Кри.. Владимир — Просто у тебя все силы только на воспоминания и уходят, конечно ж на новые и не остается.

— Так легко , когда у тебя есть что то кроме этого самого прошлого. Мне же кроме как за тебя даже и цепляться не за что. Кроме как за те полгода и если и не за меньше дни. Оно ж лишь первые месяцы так сладко было, а потом вкус жизни бледнел, пока и вовсе стал невыносимым, а мы всё пытались подсластить. Но сколько ты сахара в дёготь не сыпь, мёдом не станет.

— Мне кажется ты сильно преувеличиваешь. Оно было как то так же как и в первые дни, если кончено не учитывать... Может ты и прав. Чем серьёзнее оно всё становилось, тем, действительно кажется было хуже. В плане нашего статуса отношений и...самих отношений.

— Не кажется. Всегда так было. Чем больше человек меня знал, тем меньше от чего то у нас получалось ладить. И ты не исключение

— В обе стороны.

— Да, так бывает что отношения это диалог. Понимаешь, мне не нужны лишь комментарии к моим слогам, мне нужны твои в ответ. — звеняще от злости рявкает Поэт — Плох ли тот стих, что не откликаясь в читателе, оставляет лишь возможность сказать что стих хорош? Или плох тот читатель, что не может поддержать дискуссию?

— А ты говорил, что тебе нравится как я тебя слушаю.

— А ты говорил, что тебе нравится слушать.

— А ты говорил, что тебе нравится как я тебя слушаю.

— А ты говорил, что тебе нравится слушать.

— Говорил… А когда мы вообще в последний раз по-настоящему говорили? Когда с того света вытащил, то всё равно друг друга и не слушали, что после было, то вообще диалогом назвать язык не поворачивается, когда отлеживался у меня, тогда о нас вообще речи и не шло, ток о других… Получается, что только до нашего доброго доктора… — делая непривычно насыщенный переживанием выдох, Володя наконец осознает весь масштаб их коммуникационного пиздеца и вдыхает опять — Господи, столько времени прошло, а казалось, что мы только вчера и встретились…

— Я не уверен, что даже то, что было «вчера» можно назвать «серьёзными разговорами», хотя тогда мы отлично обходились и без них…

И действительно: зачем говорить о чём то серьёзном, когда всё вокруг так не серьёзно, когда проводите вместе свои первые, самые теплые, яркие и нежные месяцы. Когда глаза неподдельно блестят от каждой встречи, когда искорки в огромных от радости глазах сияют от счастливых, хороших, добрых слёз. А в воздухе, стоит сладкий запах только зацветающей сирени.

Володя отчётливо помнит этот одурманивающий, жаркий, липкий воздух. Он заполнял лёгкие до упору, а волнение от первых поцелуев дышать никак не помогало. Ему хорошо помнятся эти блестящие, практически прозрачные, полные бесконечной надежды и, в то же время, какой то едва уловимой тоски, зелёные глаза, что отражали в себе его собственное, такое же до неловкости нежное лицо, сиреневые лепестки, серые панельки и весь мир за ними. В этих глазах было всё.

Тем маем они только и делали, что по тенёчкам шлялись: в парках, во дворах, за городом — в парках побольше, в музеях, где, казалось, через огромные окна солнце жгло только сильнее. В особенно дождливые дни, когда сиреневые цветки прибивало водой к земле, смывая весь запах, они по возможности оставались дома, или по дурашному гуляли по городу под зонтом, хотя признаться честно, даже при всей выдающейся романтике, никого из них не хватало на долго. Иногда, к концу грозы они выбирались на крышу, подышать самым свежим, таким насыщенным, и ещё чуть тяжелым от влажности воздухом. Самым вкусным воздухом, что только может быть в этом городе.

И Володя тогда было думал о том, что гулять они так могут бесконечно, что пройдут вместе так долго, что уже седыми дедами, присев на лавочку покурить, так тихонечко и помрут вместе в один день, в обнимку.

Но озвучивая эти мысли, он никогда не получал строго положительной реакции. Женя не разделял его оптимизма. Женин жизненный опыт не позволял ему такого. Все его предыдущие, хоть сколько ни будь значимые отношения: дружеские, рабочие, неважно, что уж там говорить о романтических — заканчивались… не самым лучшим образом. И как бы он их всех не бранил, как бы не страдал, складываясь в калачик по ночам, он отлично сам для себя понимал: проблема в нём. Виноват, не виноват — какая разница, всё равно итог один. Он просто не был рождён для чего то стабильно прекрасного, или хотя бы хорошего. Ну походят они так за ручку ещё месяц, может год, даже два. А дальше что? Брак и домашняя жизнь в доме в центре Амстердама с миленьким ребёнком, собственным садом и полным табором кошечек в розовых бантиках? Ну вот и Женя тогда думал, что как-то на правдивый сценарий это не тянет. Он просто-напросто был уверен, что однажды вернувшись в, дал бы бог, общую квартиру, он или увидит говно в сахарнице, или сам, не зная от чегo, в эту сахарницу насрёт. Чем дольше думаешь, тем хуже становится. Чем больше любишь, доверяешь, тем сильнее будет боль от разрыва. И тем будут горче самые сладкие воспоминания. Он даже не хочет думать об этом как о чём то серьезном, просто старается не позволить себе каких то мыслей о будущем, хотя, что у самого плохо выходит, что чужие признания в вечной верности не остаются незамеченными. Вот сейчас, сидя за чашкой кофе в охапку с букетом, всё хорошо — и спасибо, большое на этом спасибо. А что дальше — это уже дальше. Интрижка точно продлится ближайшие 15 минут, а что будет дальше — он знать не может, да и за 15 минут ручаться трудно. Какое там «серьёзные отношения». Из серьезного у них только поведенческие девиации.

И всё же, вспоминая об этих деньках невозможно не заметить того, как же их жизнь была заполнена этими цветами, цветами первой, нежной любви. Ничего не скажешь, символично. Володя, заразившийся от поэта, семиотикой знал это, и был искренне рад, как дарить Жене эти «умные» букеты, так и получать их в ответ. А Жене нравилось, когда Вова был рад. И он старался дарить эту радость любыми из возможных способов как можно чаще, для этого ведь и нужны близкие, так ведь?

В один, из таких уже почти июльских и не совсем солнечных вечеров Евгению пришлось вернуться домой позже, чем хотелось бы. Потому что предчувствие было отвратное. Потому что день был отвратный. Погода была отвратная. И он боялся всю эту отвратительную тяжесть тащить к Володе. Он намеренно выбрал пеший ход, вместо трамвая, чтобы проветриться, постараться хоть немного развеятся по пути. И взаправду ветерок действительно неплохо справлялся с выдуванием всякого шлака из его гудящих мозгов. Он парил по туманной, чуть наполненной жёлтым светом, улице, проскальзывая сквозь криво напаркованные машины и странно проставленные заборчики у дворовых скверов, его размашистые шаги распугивали голубей и поднимали опадавшие цветочки обратно в воздух. Он шёл быстрее, так, чтобы не отвлекаться на окружающее, он так напряжённо шёл и так напряжённо думал, чтобы вернуться домой и сказать «я тебя люблю».

Ведь что это, если не настоящая, такая глубокая и наконец-то серьёзная, да, точно серьёзная любовь. Что это ещё может быть, если он каждый вечер возвращается к нему, а не в свой прогнивший бастион, если он каждое утро просыпается с ним и не видит в этом ничего необычного. Если быт уже общий, если жизнь уже общая. Что это может быть, если он так печётся о том, чтобы не нести в дом зла, если он действительно хочет заботится о нём, дарить любовь, а не только получать. Потомучто понимает, что его Вове будет приятно, как бывает приятно ему самому, когда все его труды и старания замечены и одарены в ответ. Это уже далеко не просто «сделай, чтобы получить в ответ», это чуть более сложный симбиоз. Но всё же он ещё боится, что если слишком долго будет нести негатив, или даже просто не будет нести ничего, то он будет бесполезным, нелюбимым и не нужным, что однажды лимит доверия кончится. А он уже не хочет, чтобы он кончался, он уже готов на женитьбу в Нидерландах и кошачий зоопарк посреди их общего теплого домика в частном секторе. Он хочет для этого отдать как можно больше, чтобы наверняка, чтобы «аренда» не кончалась.

Чтобы эта мысль не кончалась, чтобы не кончалась улица и не приходилось подниматься на этаж, открывать дверь и судорожно дрожать голосом в попытках огласить признание. Он чуть замедляет шаг, зачувствовав собственную слабость. Слабость очевидно бессмысленную, ведь то, что он собирается сказать сходится с тем, что ему постоянно говорит Володя. Не хочется входить в квартиру вновь накрученным, неудобным. Он, покуривая, навёртывает круги под подъездом, изредка посматривая, на ещё приличного вида веточку сирени. Сейчас это уже так глупо, не серьёзно. Но всё-таки веточку он срывает, и с новым вздохом, чуть не выронив от тремора ключи, заходит внутрь.

Войдя из до ужаса медленного лифта, в котором от нарастающего в груди грузного жара было не возможно дышать, с нагнетающей сердцебиение, лестничной клетки в квартиру, он видимо и не тревожит Вову своим присутствием. Тот внимательно, с напором, точит свой любимый кухонный нож, будто не замечая ни Женю, ни его наваждённого воодушевления. Воодушевление быстро кончилось, когда всё с тем же напряжённым взглядом Владимир смотрит на него, а потом, будто безжизненно и чуть грустно, на импровизированный букет. И снова на него, уже в глаза… Не стоит тревожить его важными разговорами сейчас. Подходящее время ещё случится, можно и подождать.

Володя Жене не сказал бы, но этот вечер он тоже провел нехорошо. И своё здоровье не радует, и работа не радует и сам Женя, с его постоянными тревожками, честно сказать, тоже поднадоел. Вернувшись с душной улицы домой, он кинул мясо размораживаться и сразу пошёл топиться в душе. Не помогло. Вышел таким же раздражённым и по ощущениям грязным. Ещё немного и топиться будет только в одежде и только в ледяной воде. Гниёт уже непосредственно и кажется, что гниёт из-за Жени. Трудно остаться в порядке, когда условия хранения меняются по три раза на неделе. У них то жар, то холод, то радость, то морок, то сырость то сухость. И по началу вся эта волшебная, чуткая эмоциональность и загадочная переменчивость казались красотой. Но сейчас. Сил его больше нет. Вынув индейку из микроволновки, достав нож и наконец выбрав всё необходимое для маринада, он всё-таки немного, да расслабляется. Готовка — его созидание. Может готовит он не так хорошо как Женя, но точно получает от этого какое то наслаждение. Нужно лишь подготовиться, а дальше полная воля творчеству, никаких забот, всё проходит легко и гладко, какие тут могут быть трудности. Бля, нож тупой. Ну ладно, спокойствие опять придется отложить. Он усаживается и принимается яростно лязгать лезвием об точилку.

Володя пытается избавиться от накопившегося хоть как-то. Не мирным, так вот таким путём, через прикладывание физической силы. Он хочет избавится от мыслей о расставании. Боится, что думая слишком долго, всё-таки согласится сам с собой, что это хорошая идея. С Женей то выходит уже практически согласен. Ну а что, он же сам постоянно только и ноет о том, как не верит в светлое бедующие, как ждёт, что всё вот-вот оборвётся. Ну вот и получит чего ждёт. А с другой стороны, Женя этого боится же действительно, и любит же действительно, прямо видно как изворачивается для него. Было бы страшно оказаться на его месте: сначала месяцами получать отрицания самой возможности конфликта, разрыва, а потом узнать обратное. И вообще может это сейчас им так плохо, а потом всё и наладится. Но разве так и не раздумывали те самых несчастливые почтенные, пары, что уже десятилетия живут порознь, но развод считают грехом? С каждой новой мыслью ему думать все неприятнее, еще немного и сорвавшись ненароком полоснёт себе ножом по руке. Надо отвлечься.

Ну и отвлекается, продолжая подтачивать уже десятый, такой же тупой, как и все предыдущие, нож подряд. Точит настолько напряженно, что не замечает не то, что своих мыслей, он даже вернувшегося домой Евгения замечает не сразу. Долго думает, как на него теперь продолжать смотреть, но всё-таки поворачивается, желая что то сказать, но всё-таки прерывается, заметив на его лице чуть смятую улыбку, а в руках вялую веточку сирени. Мило, старался же. Можно дать их «долго и счастливо» ещё шанс.

Он поднимается с табуретки и молча загребает Женю в объятия, так сильно и неожиданно, что тот выпускает из руки и без того потрёпанный цветок. Наверное было бы правильно поставить его в воду, чтобы не завял. Да ну его этот цветок, никуда не сбежит, да и Женя, вот он, такой редкостно расцветший, никуда пропадать не собирается. А разговор тем более можно отложить, если вдруг ещё понадобится.

Помнится, что состоялся он уже после смерти. И никто тогда не был рад его содержанию.

Говоря об этом сейчас, легче не становится. Будто, если бы высказать всё можно было ещё тогда, если бы разговор состоялся на зачатке, то сейчас бы и не пришлось проводить эту сотую псевдо терапевтическую встречу, посреди сотого неопределенного периода. Хотя, когда периодов так много, они уже становятся постоянством. Ну какая то определённость всё-таки есть… уже неплохо.

— Я же тогда реально думал, что всё будет хорошо, повёлся на эту лабуду как шестиклашка. — с натяжной иронией декларирует Поэт, оборачиваясь к собеседнику и заглядывая ему прямо в глаза — Искренне, блин, верил что ты в тот вечер такой хмурый был потому, что у тебя там помер кто, или, что тебе тоже блять просто-напросто плохо. Судил по себе: плохо без причины не бывает же. — он вежливо выдерживает паузу, хоть и не хочет давать воздуха для последующего ответа.

— Но ты же знаешь, что причина была. — Володя серьёзно пытался добавить «В тебе», но тотчас был прерван.

— Да какая разница, ты же мне об этом не сказал даже. Моя память, мой рассказ, моя правда. Ты сам не дал информации, сам дуешься, что её в моем анализе нет. Не проси меня об объективности. — выпаливает желанное Поэт, наконец то заканчивая монолог и оставляя реальное место для чужого ответа.

— Спасибо хоть память не подводит — коротко и едко выплёвывает Володя.

— Мда, — протяжно мычит, будто всё еще подбирает слова — учитывая наши данные это вообще удивительно, что остались хотя бы субъективные воспоминания. Честно сказать было бы прекрасно вообще тебя не помнить. — отрезает уже совсем не новую мысль — А если и помнить, то ни хорошего, ни плохого. Только тебя без эмоциональной привязки. А то, по итогу, время всё смяло в кучу. Какой смысл в мёде, если там был дёготь. Уж лучше прозрачную минералку хлебать, чем такое месиво. Понимаю конечно, что это даже для меня слишком инфантильная позиция, но счастье не стоит себя, когда рядом есть несчастье. — он выговаривает чудовищно оригинальную в своей тупости идею так быстро, что не успевает достаточно задуматься над тем, что собственно сказал, и что хуже того, что дальше собирается сказать дальше. — Было бы хорошо жить как звери: без чувств, без обид, только инстинкты, подсознательное понимание жизни. — последние слова звучат по слогам, пытаясь развоплотить сами себя. Володя ожидаемо вскидывает бровями и вздыхая отвечает:

— Как звери говоришь…

< — ОБРАТНО В АРХИВ