Свадебный подарок.

Церемония закончилась, и гости растеклись по территории загородного дома. Вечерний свет сочился сквозь кроны старых лип, гирлянды в саду уже зажглись мягким тёплым светом, струнный квартет наигрывал что-то джазовое у фонтана. Чонгук стоял в холле, поправляя запонки, и всё ещё чувствовал на губах вкус первого поцелуя мужа.

В воздухе витал сладковатый аромат пионов из букетов, но сквозь него Чонгук улавливал другое — тонкий, едва уловимый запах Тэхёна, оставшийся на воротнике после того, как они соприкоснулись в танце. Омежья сладость с горчинкой кардамона — такая знакомая, такая родная, заставляющая ноздри раздуваться, а внутреннего зверя — урчать в груди.

Он не заметил, как рядом возник Джин. Тот выступил из-за колонны бесшумно, и Чонгук вздрогнул — слишком погрузился в свои ощущения.

— С законным браком, зять. — Голос Джина звучал так, словно он вручал орден. Лицо оставалось серьёзным, почти торжественным, но в уголках губ пряталась смешинка.

Чонгук протянул руку для пожатия, однако вместо ладони в пальцы легла маленькая глянцевая карточка. Он опустил взгляд.

Тэхён. Короткий шёлковый халат, распахнутый, обнажающий белое кружево на бёдрах. Одна нога на стуле, поза откровенная, губы накрашены ярко, в глазах — игривый вызов.

Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Чонгук вскинул глаза — Джин уже исчез, растворился среди гостей, оставив его с горящими ушами и внезапно пересохшим ртом. Пальцы сжали снимок с такой силой, что края впились в кожу.

Что это? Откуда?

Он заставил себя спрятать фото во внутренний карман пиджака — рядом с сердцем. Глянец прильнул к ткани рубашки, и Чонгук физически ощущал его там, как уголёк, не дающий забыться ни на секунду. В голове пронеслась первая мысль: он знал, что это снимают? Для кого-то так позировал? И следом — собственническая, тяжёлая: откуда это фото?

По телу разлилась волна жара. Чонгук провёл рукой по лицу, заставляя себя выдохнуть. Он альфа, и инстинкты сейчас вопили громче разума. Запахи вокруг стали острее: чужая парфюмерия, цветы, еда — всё раздражало, кроме одного, того самого кардамонового следа.

Он нашёл Тэхёна взглядом через зал. Тот стоял у окна, смеялся над чем-то с тётушкой, его свадебный костюм сидел безупречно, волосы мягко падали на лоб. Ничего не подозревал. Чонгук провёл языком по нёбу, чувствуя, как во рту собирается слюна — омежий запах стал вдруг ярче, слаще.

Иди сюда, — прошептал он одними губами, но Тэхён не видел.

Надо было отвлечься. Чонгук направился к бару, надеясь, что холодное шампанское охладит кровь.

— Два бокала, — бросил он бармену, и в этот момент рядом пристроился Чимин.

— Привет, зятек, — пропел тот, опираясь локтем на стойку. В глазах у него плясали чёртики. — Как настроение?

— Отличное. — Чонгук выдавил улыбку, но она вышла натянутой.

— И не говори. — Чимин взял свой бокал, а второй рукой, между корпусом Чонгука и стойкой, сунул ему в карман пиджака ещё один квадрат. — Держи. Это из той же серии.

Чонгук замер. Бармен поставил перед ним шампанское, но он не смотрел на бокалы. Он чувствовал, как второй снимок ложится поверх первого, как их глянцевые края соприкасаются. Чимин уже уплыл, а он всё не мог пошевелиться.

Он достал фото под стойкой, прикрываясь ладонью.

Латексный топ, блестящий, обтягивающий. Кожаные штаны. Тэхён сидит на стуле верхом, спина выгнута, руки закинуты за голову, обнажая подмышки и изгиб талии. Взгляд — дерзкий, прищуренный, с намёком. Губы чуть приоткрыты.

В паху стало тесно. Чонгук сжал зубы так, что заныла челюсть. Альфа внутри рычал: это не для чужих глаз. Это только моё. Как он посмел так смотреть перед камерой? Разум пытался успокоить: студенческие годы, старые кадры, но инстинкты не слушали. Запах Тэхёна усилился, или это только казалось? Чонгук чувствовал его везде — на своей коже, в воздухе, даже во вкусе шампанского, которое он наконец поднёс к губам.

Он спрятал второе фото к первому и сделал большой глоток. Лёд обжёг горло, но не остудил.

— Тебе идёт быть женатым, — раздался голос троюродной тёти Тэхёна, когда он через десять минут оказался в саду. Она что-то рассказывала о яблоках и детстве племянника, но Чонгук не слушал. Кивал, улыбался, вставлял нужные слова, а сам краем глаза следил за каждым движением вокруг.

И увидел Джина.

Тот шёл через лужайку с видом человека, который случайно оказался рядом. В одной руке — бокал, в другой — крупный белый цветок. Поравнявшись с Чонгуком, он учтиво кивнул тёте и, прикрываясь бутоном, отправил третий снимок в нагрудный карман его пиджака.

И исчез так же бесшумно, как появился.

Тётя продолжала говорить, но Чонгук уже ничего не слышал. Он отошёл к скамейке под старой яблоней, сел, делая вид, что завязывает шнурок, и вытащил новое фото.

Прозрачная белая рубашка, расстёгнутая почти до пупка. Кожаные подтяжки. Ковбойская шляпа, сапоги на высоком каблуке. Поза pin-up: рука на бедре, бедро выставлено, губы ярко-красные. Сквозь ткань рубашки угадывается тело без лишней одежды, без белья.

Чонгук выдохнул сквозь зубы — медленно, чтобы не зарычать. В голове помутилось. Он представил, как снимает с Тэхёна эту рубашку, как тянет за подтяжки, как мнёт в ладонях его бёдра. В паху стало болезненно тесно, и он скрестил ноги, прикрываясь пиджаком. Альфа рвался наружу, требуя найти омегу, прижать к стене, вдохнуть его запах полной грудью, пометить, чтобы каждый вокруг знал: занят.

Дыши. Ты на свадьбе. Твоей собственной свадьбе.

Он сунул третий снимок в карман, где уже лежали два. Три квадратика глянца теперь ощущались как свинцовые пластины — каждая прожигала ткань своим весом. Злость, возбуждение, собственничество — всё смешалось в один горячий ком.

Чонгук нашёл Тэхёна взглядом. Тот стоял у фонтана, разговаривал с друзьями детства, смеялся, запрокидывая голову. Солнечный свет играл на его волосах, на белоснежном воротнике. Идиллическая картина. Никто не знал, что под этим костюмом… Чонгук вдруг понял, что обязан проверить — под этим костюмом может быть то самое бельё, которое он видел на первом снимке.

Он встал и направился к фонтану, но на полпути его перехватил Чимин.

— Танцуй с бабушкой, — сказал тот, буквально вручая ему в руки пожилую женщину. — Она тебя ждёт.

Чонгук не успел возразить. Бабушка Тэхёна, маленькая и бойкая, уже взяла его под руку и повела в танце. Он улыбался, делал па, старался не наступить ей на ноги, а сам искал глазами Чимина. И нашёл — тот кружился рядом с какой-то парой и, проходя мимо, почти неуловимо опустил четвёртое фото в нагрудный карман Чонгука.

Прямо во время танца.

С бабушкой.

Чонгук сбил шаг, наступил женщине на ногу, извинился, покраснел, пробормотал что-то про духоту и увёл её к столу, чувствуя, как новый прямоугольник давит на грудь.

Он дождался, пока бабушку отвлекли, отошёл в угол и достал снимок.

Тэхён лежит в постели. На нём только большая мужская рубашка — явно чужая, слишком широкая. Волосы растрёпаны, ткань сползла с плеча, открывая ключицы, ямочку у шеи, ложбинку груди. Взгляд сонный, призывный, губы приоткрыты. Одна рука поднята к лицу, словно он только что проснулся.

Чонгук прижал карточку к губам, ощущая холодный глянец, и закрыл глаза.

Внутри всё кипело. Альфа требовал: найти, прямо сейчас, увести, зарыться лицом в шею, вдохнуть феромоны, почувствовать, как омега дрожит. Разум держал: нельзя. Гости. Свадьба. Всему своё время.

Он убрал четвёртое фото к остальным — теперь их было четыре, и они лежали напротив сердца как раскалённые угли — и пошёл искать Чимина и Джина, чтобы потребовать объяснений. Но те, как назло, исчезли.

Вместо них на крыльце его нашло пятое.

Чонгук вышел подышать, прислонился к перилам, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки — душно, слишком душно, запах Тэхёна преследовал его даже здесь, на свежем воздухе. Вдруг рядом материализовались оба: Джин и Чимин, как два заговорщика.

— Это финал, — объявил Чимин и положил последний снимок поверх перил, рядом с рукой Чонгука.

Тэхён на четвереньках на кровати. В одних трусах-боксерах, которые ничего не скрывали. Спина выгнута, голова повёрнута через плечо, на губах — улыбка. Камера снимала сверху, и поза была настолько откровенной, что у Чонгука перехватило дыхание.

Он смотрел на снимок, и в голове не осталось мыслей — только жар, желание и рычащий внутренний голос: мой.

— Это наш любимый кадр, — нарушил тишину Чимин. Голос доносился словно издалека. — Мы отсняли его, как и остальные, от скуки в студенческие годы. Я даже уверен, что Тэхён понятия не имеет, что они всё ещё существуют.

Чонгук поднял глаза. Джин и Чимин смотрели на него с одинаковым выражением: где-то между смехом и тревогой.

— Вы… — голос Чонгука сел, он прочистил горло. — Вы всё это время…

— Сюрприз, — закончил Джин. — Свадебный подарок, так сказать.

— Кадры в единственном экземпляре, — добавил Чимин. — Мы сохранили, но распечатали только эти. Для вас.

Чонгук перевёл взгляд с одного на другого. В груди бушевало столько всего, что он не мог подобрать слов. Благодарность? Злость? Желание? Всё сразу.

— Тэхён знает? — спросил он глухо.

— Не-а, — хмыкнул Чимин. — Он будет в бешенстве. Мы рассчитываем на это.

— У нас это семейное, — пожал плечами Джин.

Они переглянулись и, не сговариваясь, развернулись и ушли, оставив Чонгука на крыльце с пятью снимками в кармане, гудящей головой и единственной мыслью: скорее бы все разъехались.

Он не заметил, как сжал перила до побелевших костяшек, как глубоко и часто дышит, втягивая воздух, в котором всё ещё витал кардамоновый аромат Тэхёна. Мышцы под одеждой напряглись, тело готовилось к единственно возможному действию — преследованию, захвату, обладанию.

Только когда в зале заиграла медленная музыка, он очнулся.

Тэхён стоял в дверях и смотрел на него.

— Ты чего там? — крикнул он, улыбаясь. — Идём танцевать.

Чонгук медленно выдохнул, заставил себя разжать пальцы, одёрнул пиджак — там, где теперь покоились пять источников его личного помешательства — и пошёл к нему.

Каждый шаг был усилием. Каждый сантиметр расстояния, которое сокращалось между ними, отзывался в теле электричеством. Когда он взял Тэхёна за руку, его пальцы дрожали. Когда обнял за талию, почувствовал, как тот напрягся — немедленно отозвался на его состояние.

— Что с тобой? — прошептал Тэхён, когда они начали кружиться. — Ты весь на взводе.

Чонгук не ответил. Он притянул мужа ближе, втянул запах — сладкий, с горчинкой, родной — и понял, что теряет контроль. Внизу живота скрутился тугой узел, член болезненно упёрся в ширинку, и он знал, что Тэхён чувствует это — их тела прижимались слишком тесно.

Тэхён дёрнулся, покраснел, но не отстранился. Наоборот — прильнул крепче, и его дыхание сбилось.

— Чонгук…

— Потом, — прошептал Чонгук ему в ухо. — Всё потом.

---

Весь оставшийся вечер был пыткой.

Чонгук не мог смотреть на Тэхёна без того, чтобы не вспоминать каждую деталь на фото. Тэхён, ничего не подозревая, улыбался гостям, смеялся над тостами, танцевал с друзьями. Его свадебный костюм сидел безупречно, но Чонгук видел под ним бельё.

Потому что, когда Тэхён наклонялся за бокалом, ворот рубашки приоткрывал край белого ажура.

Чонгук заметил это случайно, и у него пересохло во рту. Надел. Под костюм. Наверняка сюрприз для брачной ночи. Или просто для него.

Он поймал Тэхёна за руку, когда тот проходил мимо, и утянул в угол зала, за высокую цветочную композицию, где их не было видно.

— Что это, малыш? — спросил он, касаясь губами уха.

Тэхён вздрогнул, и по его шее разлился румянец — от воротника до самых корней волос.

— О чём ты?

— Бельё. — Чонгук провёл пальцем по краю ворота, задел горячую кожу, и Тэхён замер. — Я видел под рубашкой. Ты его специально надел?

Тэхён открыл рот, но в этот момент их нашли гости с криками «Горько!». Чонгук поцеловал его так, что толпа одобрительно загудела, а Тэхён вцепился ему в плечи, чтобы не упасть.

В поцелуй он вложил всё, что копилось весь вечер: собственничество, желание, обещание. Вобрал нижнюю губу Тэхёна, прикусил, провёл языком, чувствуя, как тот тает в его руках. Сквозь ткань брюк ощущал, как бьётся сердце омеги, как сбивается дыхание. В воздухе запахло слаще — феромоны Тэхёна откликнулись на его альфий напор, и Чонгук чуть не зарычал.

Он отстранился первым, тяжело дыша. Гости аплодировали — он их не видел.

— Потанцуем? — спросил он голосом, не терпящим возражений.

Тэхён кивнул, всё ещё не отдышавшись.

Музыканты заиграли медленную, тягучую мелодию. Чонгук вывел мужа в центр зала, обхватил его талию и притянул к себе так, что между ними не осталось пространства. Тэхён положил руки ему на плечи, их лица оказались в нескольких сантиметрах.

— Ты сегодня какой-то… — прошептал Тэхён, ощущая, как ладонь Чонгука скользит по пояснице ниже, чем требовали приличия.

— Какой? — Чонгук наклонился, и его дыхание обожгло ухо.

— Ненасытный.

Чонгук усмехнулся, и от этой низкой вибрации у Тэхёна по спине побежали мурашки. Они медленно кружились, и Чонгук вёл так, словно хотел, чтобы каждый гость видел: этот омега занят.

Тэхён, чувствуя исходящее от мужа напряжение, решил подлить масла. Во время очередного поворота он провёл ладонью по груди Чонгука, нарочито медленно, задержался на рельефе мышц, а затем его пальцы спустились к животу и едва ощутимо прошлись по ремню брюк.

Чонгук перехватил его руку, сжал запястье.

— Осторожнее, — голос сел до предупреждающего шёпота.

— А что будет? — Тэхён поднял на него глаза, и в них плясали чёртики.

Вместо ответа Чонгук провёл рукой по его бедру — от колена вверх, по внешней стороне, через талию, и снова вниз, на этот раз по внутренней поверхности, почти касаясь паха. Тэхён вздрогнул, его пальцы впились в плечи.

— Это будет, — прошептал Чонгук в самые губы, не целуя, лишь дразня.

Тэхён выдохнул тихий, сдавленный стон, который никто не услышал, кроме них.

Музыка текла, и они двигались в такт, но движения Чонгука становились всё более откровенными. Его ладонь то спускалась на ягодицу Тэхёна, сжимая сквозь ткань брюк, то поднималась на спину, прижимая его ближе. Тэхён, не оставаясь в долгу, провёл ногой по ноге мужа, а в следующем па закинул бедро на его талию — так, что их пахи соприкоснулись, и даже через несколько слоёв ткани Чонгук почувствовал, насколько влажно и горячо стало между ног супруга.

— Ты… — выдохнул Чонгук.

— Я что? — Тэхён склонил голову набок, изображая невинность, в то время как его бедро плотно вжималось в чужое тело.

Чонгук резко сжал его ягодицу, пальцами вминаясь в плоть, и притянул к себе так, что Тэхён невольно охнул — от движения и от того, что почувствовал, насколько каменно твёрд альфа под брюками.

— Я могу утащить тебя прямо сейчас, — прошипел Чонгук, и его глаза потемнели.

— А гости? — прошептал Тэхён, но его губы уже растянулись в предвкушающей улыбке.

— Мне плевать.

Тэхён наклонился, прикусил мочку его уха и выдохнул так, что по спине альфы прошла судорога:

— Потерпи ещё немного. Я хочу, чтобы ты помучался от желания, прежде чем я позволю тебе взять.

Чонгук зарычал — тихо, гортанно, и Тэхён почувствовал эту вибрацию всем телом. Их танец стал почти статичным: они покачивались на месте, сплетённые так тесно, что любой сторонний взгляд счёл бы это неприличным.

Тэхён опустил ногу, но вместо того чтобы отстраниться, прильнул плотнее, провёл бедром по возбуждению Чонгука, и тот втянул воздух сквозь зубы.

— Ты играешься со мной, — голос Чонгука был хриплым, на грани рыка.

— А ты хочешь, чтобы я перестал? — Тэхён посмотрел из-под ресниц.

Вместо ответа Чонгук провёл носом по его шее, от ключицы до мочки уха, втягивая запах — сладкий, с горчинкой кардамона и примесью возбуждения, делавшей его почти осязаемым. Тэхён вздрогнул, и его руки, лежащие на плечах мужа, дрогнули.

— Ты пахнешь так, что я готов трахнуть тебя прямо здесь, на танцполе, — прошептал Чонгук, и его язык скользнул по коже за ухом, пробуя на вкус феромоны.

Тэхён издал звук — что-то между стоном и всхлипом — и его пальцы зарылись в волосы Чонгука.

— Не смей, — выдохнул он, но в голосе не было запрета, только мольба.

— Тогда прекрати дразнить.

— Не могу, — улыбка у Тэхёна вышла дрожащей. — Ты так вкусно реагируешь.

Чонгук сжал его бедро так сильно, что наверняка останутся синяки, и резко развернул их, делая вид, что меняет направление танца. На самом деле он просто не мог больше стоять на месте — каждая клетка тела требовала движения, но не этого плавного, а резкого, глубокого, внутри Тэхёна.

— Я запомню это, — сказал он, заглядывая в глаза мужа. — Каждое твоё движение. Каждый вздох. И ты за всё заплатишь сегодня ночью.

— Жду с нетерпением, — прошептал Тэхён, и его язык скользнул по нижней губе.

Танец закончился, но они не сразу разомкнули объятия. Гости хлопали, кто-то крикнул «воу-воу!», а Чонгук слышал только тяжёлое дыхание Тэхёна и биение собственного сердца.

— Нам нужно выпить, — сказал он, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, и повёл мужа к столу, но его рука так и осталась на пояснице, пальцы вжимались в ткань, напоминая: я здесь, я рядом, и я не отпущу.

Остаток вечера он почти не отпускал Тэхёна. Когда они садились за стол, его ладонь лежала на спинке стула супруга, пальцы касались плеча. Когда поднимали бокалы, он делал это так, чтобы их локти соприкасались. Когда кто-то подходил поздравить, он вставал рядом, почти вплотную, и Тэхён чувствовал его тепло, его присутствие.

Каждый раз, когда они оказывались рядом, напряжение между ними росло, как давление перед грозой. Тэхён то и дело облизывал губы, поправлял воротник, и Чонгук видел, как под тонкой тканью рубашки твердеют соски.

— Ты издеваешься, — прошептал Тэхён, когда они ненадолго остались одни у выхода. — Я уже второй час как...

— Как что? — Чонгук прижал его к косяку, на секунду закрывая от чужих глаз. В лицо ударил запах — сильный, сладкий, с горьковатыми нотками кардамона, но теперь в нём появилось новое: терпкое, влажное, возбуждённое. У Чонгука расширились зрачки, по позвоночнику пробежала дрожь.

— Как хочу, чтобы ты меня уже наконец... — Тэхён не договорил, потому что Чонгук провёл носом по его шее, втягивая аромат, и у того подкосились колени.

— Не торопись. — Чонгук коснулся губами пульсирующей точки на шее, чувствуя, как Тэхён дрожит. — Всему своё время. Верно?

Он отстранился, и Тэхён издал звук, похожий на всхлип.

— Ты это специально делаешь?

— Что именно?

— Тянешь.

Чонгук улыбнулся той улыбкой, которая всегда лишала Тэхёна воли.

— Догадливый.

Он отошёл к столу, оставляя супруга у косяка, и тот несколько секунд просто стоял, приходя в себя, прежде чем последовать за ним.

Когда последние гости начали разъезжаться, Чонгук чувствовал себя так, будто провёл час в сауне. Рубашка прилипла к спине, воротник душил, а в паху было так тесно, что каждое движение отзывалось глухой болью. Тэхён рядом был не лучше — его щёки горели, губы припухли от того, как часто он их кусал, и запах феромонов стал почти осязаемым, густым, как сироп.

— Проводим последних, — сказал Чонгук, беря его за руку, и Тэхён кивнул, не в силах говорить.

Они стояли на крыльце, прощаясь с парой дальних родственников, и Чонгук чувствовал, как пальцы Тэхёна сжимают его ладонь. Когда последняя машина скрылась за воротами, они повернулись друг к другу.

В воздухе не осталось ничего, кроме их запахов — кардамона и сандала, смешанных в один тягучий, дурманящий аромат.

Чонгук на мгновение задержал взгляд на припухших губах мужа, на влажном блеске в его глазах, и достал из кармана стопку снимков. Он молча развернул их веером, показывая Тэхёну, но не давая в руки.

Тот сначала замер, потом его лицо залила краска — от шеи до корней волос.

— Откуда... — выдохнул он и попытался выхватить фотографии, но Чонгук поднял руку выше.

— Подарок, — коротко ответил он, пряча снимки обратно. — Позже обсудим. Или не обсудим.

— Это Чимин и Джин? — в голосе Тэхёна смешались ярость и смущение. — Я их убью.

— Позже, — повторил Чонгук и шагнул к мужу вплотную. — Сначала — ты, я и всё, что ты обещал мне этим бельём.

Тэхён судорожно вздохнул, и, забыв про месть, подался навстречу.

— Идём, — сказал Чонгук, и в этом слове было всё.