Свадебный подарок.

Они поднялись на второй этаж, когда тишина в доме сгустилась до звона в ушах. Чонгук закрыл дверь, повернул ключ, задвинул засов — каждый щелчок отдавался в позвоночнике, как шаг на эшафот, только вместо страха была жажда. Тэхён стоял у кровати, над лепестками роз, рассыпанными по белоснежному покрывалу, и свечи на комоде дрожали вместе с его дыханием. В его глазах смешались ожидание, голод и та особенная беззащитность, которая бывает только у омеги перед альфой, которого он выбрал.

Чонгук не торопился. Привалился спиной к двери, сложил руки на груди и позволил себе просто смотреть. Смотреть, как Тэхён дышит — часто, поверхностно, как острый кадык ходит вверх-вниз, как пальцы нервно комкают край собственного пиджака, не в силах найти себе места.

— Раздевайся, — произнёс он, и голос опустился в ту глубокую, вибрирующую тональность, от которой у Тэхёна обычно подкашивались колени.

Тэхён сглотнул. Его пальцы дрожали, когда он начал расстёгивать пуговицы пиджака — одну за другой, слишком медленно для нетерпения, бурлящего в воздухе. Ткань соскользнула с плеч и мягко легла на пол. Галстук полетел следом, небрежно сдёрнутый. Когда дело дошло до рубашки, пуговицы не слушались — пальцы скользили, соскакивали, и Чонгук наблюдал за этой борьбой с хищным, почти ленивым удовольствием.

Наконец рубашка упала, и Тэхён остался в белых кружевных трусах — тонких, полупрозрачных, с ажурным узором, сквозь который просвечивала кожа и тёмные соски. Бельё обтягивало бёдра как вторая кожа, а между ног уже темнело влажное пятно: природная смазка омеги проступила сквозь ткань, делая её почти невидимой в этом месте. Запах ударил Чонгуку в ноздри — терпкий, сладкий, с кардамоновой горчинкой, и альфа внутри взревел, царапая грудную клетку изнутри.

Он шумно втянул воздух, провёл языком по нёбу, собирая слюну, и медленно, очень медленно произнёс:

— Подойди.

Тэхён шагнул вперёд босиком по ковру, и каждое его движение отдавалось пульсом в висках Чонгука. Когда они оказались вплотную, Чонгук взял его за подбородок — грубовато, заставляя запрокинуть голову и открыть шею. Жест подчинения. Тэхён был ниже, и в этом изломе шеи читалась такая безоговорочная капитуляция, что у Чонгука потемнело в глазах.

— Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю, — прошептал он, почти касаясь губами его губ.

— Покажи, — выдохнул Тэхён, и в голосе не было страха — только жадное, голодное ожидание.

Чонгук толкнул его на кровать. Тэхён упал спиной на матрас, лепестки роз взметнулись и опустились на его грудь, живот, бёдра — алые на белом кружеве. Бельё натянулось на ягодицах, открывая ещё больше. Чонгук навис сверху, упираясь коленями в матрас по обе стороны от бёдер мужа, не касаясь — просто разглядывал, пока Тэхён не начал извиваться под этим взглядом, как под физической лаской.

— Пожалуйста, — простонал он, и это прозвучало почти жалобно.

— Нет. — Чонгук провёл кончиком пальца по резинке трусов, едва касаясь горячей кожи. — Не так быстро.

Он наклонился и провёл языком по животу Тэхёна — от пупка вниз, влажную дорожку до самого края ажура. Мышцы под его языком дрогнули, Тэхён выгнулся, вцепляясь пальцами в простыни. Чонгук чувствовал солоноватый вкус кожи, смешанный с мускусным ароматом возбуждения, и это сводило с ума. Он повторил движение — медленнее, шире, заставляя Тэхёна стонать и ёрзать бёдрами.

— Чонгук...

— Тш-ш-ш.

Он отстранился, встал с кровати и начал раздеваться сам — не спеша, под взглядом Тэхёна, который следил за каждым движением с отчаянием человека, умирающего от жажды. Пиджак упал на пол, рубашка — следом, но брюки Чонгук оставил. Тэхён смотрел на его обнажённый торс, на рельеф мышц, на дорожку волос, уходящую под ремень, и облизал губы, не в силах отвести взгляд.

— Повернись, — приказал Чонгук.

Тэхён перекатился на живот, и кружево натянулось на ягодицах так, что стала видна каждая ложбинка, каждый изгиб. Чонгук опустился рядом, провёл широкой ладонью по спине — от лопаток до поясницы, чувствуя, как под пальцами пробегает дрожь. Сжал ягодицу сквозь тонкую ткань и ощутил, что та уже влажная насквозь — смазка пропитала бельё, делая его скользким и горячим.

— Ты уже такой мокрый, — выдохнул он, и в голосе звучало искреннее восхищение. — Я хочу это порвать.

— Так порви, — голос Тэхёна был глухим, сбитым, он уткнулся лицом в сгиб локтя.

— Не сейчас. — Чонгук наклонился и прикусил край белья на ягодице, оттягивая зубами мокрую ткань. Тэхён коротко вскрикнул, и его бёдра дёрнулись. — Сначала я хочу тебя попробовать.

Он раздвинул ягодицы, и ажур натянулся ещё сильнее, открывая влажное, сжатое отверстие. Смазка блестела при свечах, стекала по внутренней стороне бёдер, и запах стал почти невыносимым — концентрированным, пьянящим. Чонгук провёл по нему языком — широким, медленным движением снизу вверх, сквозь кружево, чувствуя, как мышцы под его языком сжимаются и пульсируют. Тэхён застонал так громко, что Чонгук невольно прикрыл глаза от удовольствия.

— Тише, — он шлёпнул его по ягодице — резко, оставляя красный след даже через мокрую ткань. — Какой громкий.

Он лизал снова и снова, нажимая языком, проникая внутрь сквозь ажур, смешивая вкус слюны и омежьей смазки. Тэхён плакал в подушку, его пальцы сжимали простыни до побелевших костяшек, бёдра дрожали. Чонгук добавил один палец, растягивая вместе с языком — бельё теперь не мешало, а лишь добавляло ощущений, мокрый шёлк скользил по коже, создавая дополнительное трение.

— Чонгук, я сейчас... — выдохнул Тэхён, когда член дёрнулся от приближающейся разрядки.

— Нет. — Чонгук убрал руку и язык одновременно, и Тэхён зарыдал от внезапной пустоты. — Мы никуда не спешим, малыш.

Он перевернул его на спину, стянул с себя брюки, и Тэхён увидел, насколько сильно он возбуждён: член стоял, напряжённый, тёмный от прилившей крови, с каплей предэякулята на головке. Тэхён потянулся к нему рукой, но Чонгук перехватил запястья и завёл их над головой, прижимая к матрасу одной рукой.

— Руки здесь, — сказал он, сжимая их стальной хваткой. — И не двигайся. Если двинешься — остановлюсь совсем.

Второй рукой он провёл по ажуру на груди Тэхёна. Под бельём не было ничего, только горячая кожа, и иллюзия одетости делала каждое прикосновение острее. Чонгук наклонился и прикусил сосок сквозь тонкое кружево — сначала легко, потом сильнее, перекатывая его между зубами. Тэхён вскрикнул, извиваясь, но рук не вырвал.

— Мой чувствительный мальчик, — прошептал Чонгук, облизывая укушенное место. — Даже так реагируешь.

Он оставил засос на груди — багровый след, который будет виден ещё несколько дней. Потом спустился ниже, кусая живот, бока, внутреннюю сторону бедра, оставляя метки везде, где мог достать. Тэхён извивался, скулил, его собственный член был уже мокрым от возбуждения, но Чонгук принципиально не касался его, обходя вниманием.

— Чонгук, пожалуйста... — молил Тэхён, и голос срывался на хрип. — Я не выдержу.

— Выдержишь. — Чонгук сжал его ягодицы, раздвигая, провёл пальцем по сжатому отверстию. Смазки было так много, что она стекала по его пальцам, капала на простыню. — Я ещё даже не начал.

Он ввёл один палец — медленно, очень медленно, сквозь бельё. Ажур вдавился внутрь вместе с пальцем, создавая ощущение запретного, грязного, и Тэхён застонал так глубоко, что Чонгук почувствовал вибрацию в собственной груди.

— Ещё, — прошептал Тэхён.

Чонгук добавил второй палец, растягивая его туго, выгибая, находя ту самую точку, от которой Тэхён подпрыгивал на кровати. Но каждый раз, когда Тэхён приближался к грани, когда его дыхание становилось рваным, а мышцы начинали сжиматься в предоргазменном спазме, Чонгук останавливался. Убирал руку. Поглаживал внутреннюю сторону бедра, целовал в живот, давал остыть — и начинал заново.

— Считай, — сказал он после четвёртого раза, когда Тэхён уже взмок от близости.

— Что?

— Сколько раз я тебя остановлю, прежде чем трахну.

Тэхён застонал от безнадёжности, но покорно кивнул. Чонгук улыбнулся и снова ввёл пальцы — теперь три, растягивая его до предела, наблюдая, как ажур натягивается и рвётся по краям.

На пятый раз Тэхён уже не мог говорить, только хрипло дышал, слёзы текли по вискам, член болезненно пульсировал, ни разу не получив разрядки. На седьмой — он начал всхлипывать, его тело выгибалось в конвульсиях даже без прямой стимуляции. Чонгук наклонился и поцеловал его в уголок губ, слизывая слёзы.

— Считай, — повторил он, хотя сам был на пределе. Его член ныл от напряжения, предэякулят капал на живот Тэхёна, и каждый стон мужа отдавался судорогой в позвоночнике.

— Восемь, — выдохнул Тэхён на восьмой остановке. — Девять... — на девятой, когда Чонгук убрал пальцы и подул на влажное отверстие, заставляя его сжаться в пустоте.

На десятый раз Тэхён почти терял сознание от перевозбуждения. Его глаза закатились, губы побелели от того, как сильно он их кусал, а бёдра дрожали в непрерывном треморе.

— Десять, — прошептал он, когда Чонгук в десятый раз убрал руку. — Десять, пожалуйста, больше не могу, умоляю...

Чонгук навис над ним. Бельё на Тэхёне было насквозь мокрым, пропитанным смазкой и слюной, прилипло к коже, местами порвалось от его укусов и натяжения. Он выглядел развратно и невинно одновременно — создание, полностью отданное на милость.

— Я обещал порвать, — сказал Чонгук, берясь за резинку обеими руками.

— Да, — прошептал Тэхён, и в его глазах мелькнуло предвкушение.

Чонгук рванул — ткань затрещала, разошлась по центральному шву, открывая тело от груди до лобка, но по бокам осталась висеть лохмотьями. Тэхён оказался обнажён, только остатки ажура болтались на бёдрах, подчёркивая, насколько сильно он открыт. Чонгук разорвал их окончательно, отбросил мокрый комок в сторону и окинул мужа голодным взглядом.

— Теперь ты полностью мой, — прошептал он, и это прозвучало как клятва.

Он перевернул Тэхёна на живот, приподнял его бёдра, заставляя встать на колени. Тэхён прогнулся в пояснице, и его влажное, растянутое отверстие оказалось прямо перед Чонгуком. Тот провёл головкой члена по скользкой щели, нажимая, но не входя — собирал смазку, дразнил.

— Хочешь? — спросил он, шлёпая головкой по чувствительной плоти.

— Да, — голос Тэхёна был хриплым от криков. — Да, войди уже, пожалуйста...

— Скажи как я хочу. — Чонгук шлёпнул его по ягодице, оставляя новый красный след. — Скажи, что хочешь, чтобы я трахнул твою мокрую дырочку.

Тэхён зарыдал — от унижения, от желания, от любви — и выкрикнул, утыкаясь лицом в подушку:

— Трахни меня! Трахни мою мокрую дырочку, пожалуйста, я больше не могу!

Чонгук вошёл одним движением, до основания, и Тэхён вскрикнул — от резкости, от полноты, от того, что наконец-то. Чонгук замер, давая привыкнуть, чувствуя, как Тэхён сжимается вокруг него в пульсирующем ритме, как внутренние мышцы обхватывают его член с жадностью, которую невозможно подделать. Он провёл ладонями по бокам Тэхёна, успокаивая, хотя сам дрожал от напряжения.

— Теперь не отпущу, — прошептал он и начал двигаться.

Медленно. Глубоко. Каждый толчок выбивал из Тэхёна сдавленный стон. Чонгук входил так, чтобы чувствовать, как смазка течёт по его члену, как жар охватывает каждую клеточку. Он наклонился, прикусил плечо Тэхёна, оставляя новый засос, и ускорился.

— Быстрее, — простонал Тэхён, подаваясь бёдрами назад.

— Нет. — Чонгук снова замедлился, почти вышел и замер в одном сантиметре от входа. Тэхён застонал от отчаяния, попытался насадиться сам, но Чонгук удержал его за бёдра стальной хваткой. — Я сказал, что буду долго. Ты считал до десяти? Теперь я считаю — сколько раз заставлю тебя умолять.

Он перевернул Тэхёна на бок, закинул его ногу себе на плечо и вошёл под другим углом — глубже, под таким наклоном, что головка члена задевала простату при каждом движении. Тэхён вцепился ногтями в его плечи, царапая спину до красных полос, и это только распаляло Чонгука. Он двигался ритмично, но медленно, наслаждаясь каждым сжатием, каждым всхлипом.

— Чонгук, я сейчас кончу...

— Не смей. — Чонгук перехватил основание его члена рукой, сильно сжал, и Тэхён замер на грани, захлёбываясь воздухом. — Без разрешения нельзя.

Он отпустил, подождал, пока острота спадёт, и начал двигаться снова — теперь быстрее, жёстче, вколачиваясь в него с каждым толчком. Тэхён стонал не переставая, слова превращались в бессвязный лепет: «пожалуйста», «ещё», «там», «твой».

— Кто ты? — спросил Чонгук, хватая его за волосы на затылке, заставляя смотреть в глаза.

— Твой муж, — выдохнул Тэхён, и его зрачки были расширены до предела.

— Верно. А чья ты шлюшка?

— Твоя, твоя, только твоя, блять... — последнее слово сорвалось с губ вместе со стоном, когда Чонгук толкнулся особенно глубоко.

Чонгук резко вышел, встал с кровати и поставил Тэхёна на четвереньки на краю матраса. Тот едва держался — ноги дрожали, руки подламывались. Чонгук вошёл сзади одним грубым движением, и Тэхён вскрикнул, хватаясь за покрывало. Чонгук задал новый ритм — резкий, глубокий, почти жестокий. Каждый толчок сопровождался шлепком бёдер о ягодицы, и звук этот был громким, мокрым, непристойным. Он наклонился вперёд, накрывая спину Тэхёна своим телом, и прошептал на ухо:

— Ты чувствуешь, как глубоко? Как я заполняю тебя всего?

— Да-а-а... — простонал Тэхён, и его голос сорвался на высокую ноту.

Чонгук выпрямился, взял его за плечи и потянул на себя, заставляя сесть на свой член спиной к своей груди. Теперь Тэхён сидел на нём, откинув голову на плечо альфы, и Чонгук держал его за бёдра, насаживая снизу вверх. В такой позе член заходил ещё глубже, и Тэхён почти терял сознание от ощущений. Чонгук одной рукой обхватил его горло — не сжимая, просто фиксируя, а второй сжал его член, начиная двигать в такт своим толчкам.

— Теперь можешь, — выдохнул он. — Кончай для меня, грязный мальчик.

Тэхён вскрикнул, выгибаясь, и его тело сжалось вокруг члена Чонгука с такой силой, что тот зарычал, входя ещё глубже, и кончил следом — толчками, заполняя Тэхёна горячей спермой. Оргазм был долгим, выматывающим, Чонгук продолжал двигаться, продлевая его для них обоих, пока Тэхён не обмяк в его руках, полностью опустошённый.

Они замерли, сплетённые, тяжело дыша. Чонгук чувствовал, как мышцы Тэхёна всё ещё сжимаются в спазмах, как его сердце колотится в унисон с собственным. Он осторожно вышел и уложил Тэхёна на спину среди разгромленной постели. Лепестки роз прилипли к их влажной коже, свечи догорели, и в комнате пахло ванилью, сандалом, кардамоном и чем-то ещё — их общим, новым запахом, запахом завершённого союза.

Чонгук лёг рядом, притянул Тэхёна к себе и поцеловал в висок, в мокрый висок, с которого ещё не высохли слёзы.

— Ты... — прошептал Тэхён, когда смог говорить.

— Я твой муж, — Чонгук поцеловал его в шею, туда, где билась жилка. — И ты мой.

Они лежали в темноте, среди смятых простыней и растерзанного белья. Чонгук гладил спину Тэхёна, чувствуя, как тот медленно засыпает, как его дыхание выравнивается, становится глубже.

— Твои друзья, — сказал он, усмехаясь в темноте.

— Не напоминай, — простонал Тэхён, пряча лицо у него на груди.

— Эти фото... — Чонгук потянулся к пиджаку, висящему на спинке стула, достал пять снимков и разложил их на прикроватной тумбочке. — Они даже не подозревают, что сегодня ночью я превзошёл каждый из них. В реальности ты был гораздо грязнее.

Тэхён зарылся лицом в его грудь, и Чонгук почувствовал, как его щёки горят даже в темноте.

— Это ужас.

— Привыкай. Я хочу, чтобы завтра ты позвонил Чимину и Джину и сказал, что их подарок сработал. А потом мы повторим. Все позы.

Тэхён тихо рассмеялся — устало, счастливо.

— Спи, Чон.

Чонгук обнял его крепче, чувствуя, как Тэхён расслабляется в его руках, и подумал, что это, пожалуй, была лучшая ночь в его жизни. В темноте комнаты пахло сандалом и кардамоном, и этот запах обещал, что всё будет хорошо. И что это — только начало.