Сутоку, демон скорби

Вашему вниманию – длинный рассказ о трагедии одного человека, чья обида привела японскую императорскую династию к упадку. Это заявление несколько несуразно, поскольку предпосылки к появлению Камакурского сёгуната – первой в своём роде военной диктатуры в Японии – можно начать отслеживать аж с момента установления на архипелаге централизованного государства. Это сложно и долго объяснять, поэтому я позволю себе большие упущения и умолчания.

Итак, герой нашего рассказа – Сутоку, 75-й император Японии.

Примечание. Лица и понятия, которые важно запомнить, будут выделены курсивом. В тексте использованы те имена императоров, которые они носили во время своего правления.

Ветер свободы во дворце императора

До второй половины XI века в Японии был силён институт кампаку – регентства при императорах. Некоторые из последних рано умирали, и на троне часто оказывались августейшие дети, которые по естественным причинам к делам государства не могли быть допущены. Их кампаку становились главы клана Фудзивара северной ветви. Почему именно они? Означенный клан был связан с императорской фамилией тесными узами родства, ведь Фудзивара поставляли государю невест. Принцы воспитывались в доме Фудзивара и испытывали их влияние как до, так и после интронации. Даже половозрелые императоры не отстраняли от себя кампаку, предаваясь любованию танцами, сочинению стихов и исполнению обязанностей верховного жреца синто.

Кроме того, Фудзивара заняли высшие ранги в Дайдзёкан – Государственном совете – и превратили их в предмет наследования. Человек, за редким исключением, не мог получить назначение, если прежде таковое не получал его предок. И часто бывало, что канцлер (I ранг Дайдзёкан) Фудзивара был вместе с тем кампаку, и управление государством было полностью в его ведении.

Однажды у одного императора случайно получилось выйти из этой зависимости, образованной родством с аристократами. Речь о Го-Сандзё: его мать роднилась с Фудзивара через целое колено (иначе говоря, родственником он им не приходился вовсе, считаясь отпрыском дома Ямато), а потому воспитывался принц в императорском дворце самой матерью. За своё короткое правление (1068-1073 г.г.) Го-Сандзё порядком напугал благородные кланы, поотнимав часть их земель, права на которые они не могли доказать. Впрочем, кошмар длился недолго. Перед своей смертью Го-Сандзё отрёкся в пользу двадцатилетнего сына, ставшего править под именем Сиракава.

Сиракава был рождён женщиной из рода Фудзивара – и после интронации всё стало на свои места. Четырнадцать лет он мирно сидел на троне, любовался танцами и молился о хорошем урожае, пока его кампаку спокойно управлял государственными делами. Но, видимо, Сиракава всё-таки вдохновился примером освободившегося от аристократов отца, заимел некие властные амбиции и придумал хитрость. Он отрёкся, принял буддийский постриг, разорвав родственные связи с Фудзивара (!), и посадил на трон сына, Хорикаву. Вот так изящно император, ставший государем-иноком, вышел из зависимого положения и стал лично руководить страной через сына, без оглядки на Дайдзёкан.

Описанная система (отречение –> постриг –> усиление личной власти через управление действующим императором) была рабочей благодаря двум факторам. Во-первых, отречение не снимало с государя его статуса. Так сказать, Сын Неба единожды – Сын Неба навсегда. Экс-император сохранял вокруг себя почёт, имел собственный дворец и прочие блага роскошкой жизни за счёт налогоплательщиков.

Во-вторых, отречение государя создавало определённую иерархию, где экс-император оказывался выше действующего как патриарх монаршей семьи. Конфуцианская мораль, имевшая определяющее значение в культуре того времени, диктовала песпрекословное послушание младших перед старшими. На этом Сиракава и построил своё правление в иночестве.

Фудзивара были оставлены куковать с действующим императором, пока Сиракава окружал себя свежими и, главное, угодными людьми. Угодны они были несравнимо меньшей властью, чем у Фудзивара северной ветви, благодаря чему император не подпадал под влияние этих людей. А ещё, например, в его личной страже были выходцы из кланов Тайра и Минамото, но Сиракава сделал ставку именно на Тайра: их земли на юго-западе Хонсю уступали в размере землям Минамото на востоке. Это было так из-за большой конкуренции между феодалами, желавшими сесть на уже освоенные территории. Минамото пошли по пути наименьшего сопротивления, осев в только что покорённых землях, некогда населённых эмиси – варварами. Собственно, Минамото активно участвовали в этом покорении и проявили немалую силу, благодаря к чему к ним примыкало всё больше вассалов и их власть росла в соответствующих пропорциях... Ну вы поняли.

Приняв буддийский постриг, Сиракава также отказался от участия в синтоистских обрядах. Такая, маленькая приятная плюшечка, позволяющая чуть глубже погрузиться в дела государственные.

Бездна обид

Хорикава прожил не очень долгую жизнь и умер в 1107 году, через двадцать лет после начала правления под рукой отца.

Свято место не должно быть пустым, а потому Сиракава посадил на трон внука, Тобу. Тобе в ту пору было четыре года, так что он точно так же, как некогда малолетние императоры на попечении Фудзивара, был в полном распоряжении деда. Тоба рос, мужал, приобретал мечты и планы правления, но не имел возможности для самореализации как настоящего императора. Это – большая обида.

В 1119 году у Тобы родился сын, Сутоку. Он сразу перешёл на попечение Сиракавы, который очень любил правнука. Матерью Сутоку была Фудзивара-но Тамако, некогда удочерённая Сиракавой и обещанная им Тобе. Сложив два плюс два, столичные аристократы получили пять: пошли слухи, что Сутоку на самом деле сын Сиракавы. Ему на момент рождения ребёнка было, между прочим, 66 лет.

Слухи получили неожиданное подтверждение после того, как Сиракава сместил Тобу и объявил действующим императором малолетнего Сутоку. Но, скорее всего, связана была такая перестановка с необходимостью смены кукол в руках государя-инока. Прежний император уже не был ребёнком, и контроль над ним постепенно ослабевал.

Тоба уже вкусил прелести жизни императора, а потому был раздосадован решением Сиракавы. Поэтому, когда тот закономерно умер от старости в 1129 году, Тоба быстро принял постриг, заняв место государя-инока, и получил власть старшего над действующим императором Сутоку. Когда же у Тобы родился и подрос сын Коноэ, последний сменил на троне ненавистного Сутоку, отрёкшегося по принуждению Тобы. Так Сутоку оказался в тяжелейшем положении брошенного экс-императора. Одновременно существовало три государя, и только у старшего была реальная власть, а младший был окружён почётом как действующий император. Сутоку как "средний" остался не у дел.

Двадцатитрёхлетний Сутоку мог полноценно отрефлексировать произошедшее. А потому затаил обиду на отца. Или же племянника?.. Если принять все слухи на веру, положение Сутоку только усугубляется в наших глазах: племянник взял верх над дядей и забрал бразды правления себе! Просто немыслимо.

Коноэ умер в 1155 году, проправив под руководством Тобы 14 лет. Вообще, он рос довольно болезненным ребёнком, но не исключено, что кто-то помог ему уйти из жизни. И этим кем-то мог быть, скорее всего, Сутоку, у которого к тому моменту уже подрастал сын, принц Сигэхито. Собственно, Сутоку пытался продвинуть его вместо почившего Коноэ, но Тоба не отступил и посадил на трон своего младшего сына, Го-Сиракаву.

Государь-инок Тоба тосковал по любимому сыну Коноэ и стал неумеренно питаться – видно, то была жесточайшая депрессия. В результате он умер в июле 1156 г. И тут-то Сутоку почувствовал момент. Терпение его нашло свой предел, и сразу, пока не успело тело Тобы остыть, экс-император связался с Фудзивара-но Ёринагой и собрал войско, чтобы силой сместить Го-Сиракаву, посадить на трон принца Сигэхито и наконец-то получить столь желанную власть императора на покое.

"Ёринага? Что ещё за хрен?" – спросите вы, устав от череды имён. А это довольно важная фигура – если точно, Левый министр в Государственном совете, второй человек в иерархии Дайдзёкан. Первым – Верховным министром, или канцлером – был Фудзивара-но Тадамити, старший брат Ёринаги. Формально смута началась с конфликта между братьями-министрами. Заключался он в том, что Ёринага, находясь на задах очереди наследования, в обход Тадамити завладел символами власти главы клана, что было совершенно неприемлемо в рамках конфуцианских иерархических принципов. Оскорблённый канцлер подал в отставку, и Левый министр тогда же получил в своё ведение "все большие и малые дела в стране".

Автор Хогэн-моногатари (Повести о смуте годов Хогэн) указывает, что правление Ёринаги было разумным, в стране не было недовольных и обделённых. И только действующий император Го-Сиракава был мало доволен действиями Ёринаги (как же можно нарушать традиции?), а потому после смерти Тобы встал на защиту Тадамити. Ёринага же, видимо, беспокоясь о своём шатком положении, обсуждал с Сутоку возможность заговора, что в конце концов и привело их к мятежу.

Так и началась конфронтация между двумя императорами, вылившаяся в смуту годов Хогэн (1156 г.), названную так по девизу правления Го-Сиракавы и императора Нидзё (1156-1159 г.г.).

Кровавая ярмарка выгод

Принцип, по которому воины примыкали к тому или иному государю, строился на личной симпатии, которая в свою очередь обосновывалась благодарностью за те или иные благодеяния – типа продвижения по службе или получения даров. Смута вызвала беспрецедентные нравственные дилеммы из-за противоречий в пределах конфуцианской морали. Как можно биться с родными братьями, отцами и дядьями? А как ослушаться императора? Поэтому смута Хогэн не характеризуется как противостояние кланов: разные представители Фудзивара, Минамото и Тайра бились как на стороне Сутоку, так и на стороне Го-Сиракавы. По сути, императоры стали воевать друг с другом при посредничестве воинов, которые впоследствии рассчитывали на вознаграждения.

Войском Го-Сиракавы управлял уже знакомый нам Тайра-но Киёмори, правитель земли Аки, а его правой рукой был Минамото-но Ёситомо, прославленный воин, вышколенный в боях с варварами на острове Кюсю.

В то же время, на стороне Сутоку выступил Минамото-но Тамэёси (отец Ёситомо, глава Полицейского ведомства) а также старик Тайра-но Тадамаса, дядя Киёмори и помощник главы Правой дворцовой конюшни, уважаемый человек в клане.

Так называемая "смута" длилась всего лишь ночь и была локализована в столице, Хэйан-кё. Ёринага и экс-император укрылись в старом дворце давно почившего Сиракавы. Воинов у них было гораздо меньше, чем у Го-Сиракавы, поэтому они решили ждать подкрепления, обороняясь в стенах дворца. Это решение особенно поддерживал Ёринага, который слишком надеялся на нерасторопных родственников и вассалов, которые так и не подошли к столице – боялись казни в случае неудачи мятежа.

Как только опустилась ночь, Киёмори выступил с войском ко дворцу Сиракавы. В течение нескольких часов они осаждали крепость, но защита ворот под руководством Тамэёси и Тадамасы не давала слабину, пока не было решено поджечь близстоящие усадьбы. Огонь перекинулся на дворец; Сутоку и Ёринага в сопровождении лучников прорвались на конях сквозь осаду и направились на восток, в горы.

Во время этого бегства немного отставший от экс-императора Ёринага был настигнут преследователем и убит прямым попаданием стрелы в шею. Кто-то тогда заметил, что стрела вошла сверху вниз, от уха к шее, – не иначе как сами боги покарали мятежника.

На подступах к горному монастырю Миидэра Сутоку проявил первые признаки безумия, "потеряв Восток и Запад". Лишившись чувств и очнувшись через некоторое время, он спросил: "Люди есть?" Сопровождавшие его воины выстроились перед ним и назвались по именам. Сутоку лишь бросил: "Да, людей нет". Воины захлёбывались от слёз, глядя на жалкое состояние государя...

Когда же Сутоку погрузился в истерику, начав бежать от своих воинов, и закричал, что, мол, всё пропало, спутники оставили его. Экс-император скитался в горах совсем один, пока не решил укрыться в столице. Никто из аристократов не хотел укрывать у себя виновника смуты, а потому Сутоку отправился в храм Тисоку-ин недалеко от Хэйан-кё. Здесь он принял постриг. Так поступали все сумевшие бежать мятежники: иночество и отход от мирских дел избавляли их от жестоких наказаний и казни.

Почти все смутьяны были схвачены и казнены. Го-Сиракава приказал Сутоку отправиться на остров Сикоку, в провинцию Сануки, где тот содержался под охраной до самой смерти. Сын Сутоку, принц Сигэхито, был насильно пострижен в монахи и умер через шесть лет после смуты.

Почему-то Го-Сиракава особенно симпатизировал Тайра и одарил Киёмори новыми землями. Клан тогда только начинал свой взлёт; Го-Сиракава всячески его обласкал, рассчитывая, видимо, на благодарность и преданность. Ёситомо же назначили на место главы Правой конюшни. Такое смешное назначение было обосновано, верно, нерешительностью Ёситомо: он долго раздумывал прежде чем поджечь дворец покойного Сиракавы. Выразив недовольство, Ёситомо был повышен только до главы Левой конюшни.

Киёмори довольно легко отрубил голову дяде, который своими заслугами умалял его авторитет. Между тем, Ёситомо был принуждён лично казнить собственного отца, выступившего на стороне Сутоку; были убиты и его младшие братья: дети тигра – тоже тигры. В живых оставили лишь малолетних Ёсицунэ и Ёритомо, за которых заступился Киёмори. Есть версия, что их мать, первая красавица Японии, была любовницей этого карьериста; вот он и сжалился.

Тигры выросли. И растерзали Тайра.

Облагодетельствование одних и несправедливое обделение других привело в итоге к смуте годов Хэйдзи, произошедшей всего через три года после смуты Хогэн. Об этом мы поговорим уже в следующий раз.

Великие онрё

Считается, что если казнимый перед смертью испытывает крайне сильный гнев, после отсечения головы он может превратиться в мстительного духа – онрё, который всю оставшуюся обидчикам жизнь будет мстить им, стараясь убить и унести их души с собой в ад. Впрочем, онрё может стать и человек, который умер своей смертью, но сильно пострадал от чьих-то действий при жизни. Если же злым духом становится власть имущий человек (сосланный, казнённый или совершивший самоубийство после обвинения в государственной измене), его называют горё.

Горё мстит не только своим обидчикам, но и всей стране. Таким духом стал, например, Сугавара-но Митидзанэ, известный учёный, поэт и каллиграф, человек, определивший течение японской культуры на века вперёд. Его, добившегося третьего ранга в Государственном совете, по навету всё тех же Фудзивара наказал император Дайго, сняв с должности и отправив в Дадзайфу (на западе острова Кюсю) заведовать провинциальным управлением. Митидзанэ через три года умер и стал горё, наслав на столицу чуму (от которой погибли дети Дайго), тайфуны, ливни и грозы. Для его успокоения было построено множество святилищ, сам он был признан синтоистским божеством – сначала стихийных бедствий, а потом уже науки, поэзии и каллиграфии. Он известен под божественным именем Тэндзин.

Митидзанэ – один из трёх великих онрё, самых могущественных духов в истории Японии. Вторым номером идёт Тайра-но Масакадо. Не получив однажды назначение главой полицейского управления, он закономерно обиделся. От обиды к 940 году он постепенно завладел большей частью территории региона Канто (вокруг Эдо, ныне Токио). Существенно расширив свои вотчины и приобретя большое количество вассалов, Масакадо объявил себя новым императором, что было совершенно неслыханно. Конечно, мятеж был скоро подавлен (причём силами родственников Масакадо и воинами Фудзивара, которые в то время ещё не забыли, как держать меч в руках). Голова Масакадо была отсечена, водружена на шест и по старинной японской традиции выставлена на главный проспект столицы. Ко всеобщему удивлению, голова несколько месяцев не разлагалась, а однажды начала светиться. В какой-то момент она и вовсе взяла и полетела в родные края. Голова остановилась на отдых в городке Сибасаки (ныне – район в Токио), где неблагополучно была похоронена местными жителями. Могила головы Масакадо засветилась, а вокруг неё стал ходить призрак самопровозглашённого императора. Дух Масакадо пришлось очень долго успокаивать, и никогда не получалось сделать это окончательно. Некоторые события уже XX века связывали именно с его гневом, якобы вызванным нарушением покоя его могилы.

В первой четверти XIV века, через четыре сотни лет после мятежа Масакадо, в столице разразилась эпидемия. Почему-то её связывают именно с Масакадо – видимо, потому, что в это же время произошло падение сёгуната Камакура, основанного Минамото-но Ёритомо, который уничтожил Тайра. Верно, предок буйного клана отомстил так за своих сородичей.

Сутоку, демон скорби

Но больше всего императорскому двору досталось, как ни странно, от обделённого экс-императора Сутоку.

Выше мы сказали, что Сутоку – сын императора Тобы, и упомянули предположение о том, что он на самом деле сын Сиракавы, начавшего кутерьму с отречениями и постригами. Если принять на веру это предположение, получится, что положение Сутоку было просто ужасным. Собственный брат, государь-инок Тоба, сместил его с хризантемового трона, да ещё и объявил своим сыном, чтобы загнать в чисто конфуцианскую ловушку сыновнего послушания. О, как же велика была обида императора, лишённого власти и ставшего политической игрушкой с малых лет!

Неудача в войне только усугубила положение Сутоку. Го-Сиракава отправил мятежного старшего брата (или всё-таки дядю?!) на остров Сикоку, в провинцию Сануки. Оттуда он должен был отправиться на крошечный остров Наосима во внутреннем японском море.

Добираться до острова на вёслах нужно целых четыре часа. На небольшом участке земли – ничтожно малом не то что для резиденции императора, но и для усадьбы столичного вельможи – был выстроен "дворец", состоявший из одного здания (буквально избушки из сосновых брёвен) и крытой ограды. Вокруг – полное безлюдье: никаких селений на островке не было. Сутоку содержался в одиночестве (в том смысле, что общаться ему было не с кем, кроме слуги и танцовщиц), двери держались на запорах и охранялись стражей. Никто не навещал экс-императора, кроме человека, доставлявшего провиант.

Покои были расположены рядом с морем, поэтому можно было с тоской любоваться видом морских волн, подёрнутых дымкой. Заточённый таким образом государь, как только он просыпался, бесцельно внимал шуму ветра в соснах, плеску волн в бухте, голосам чаек. Лишь обратясь лицом к чистому небу, мог он проводить рассветы и сумерки, луне выражая свою скорбь, ветру слагая стихи и песни. [Здесь и далее – Хогэн-моногатари, пер. В.Н. Горегляда].

Во время его пребывания на острове Наосима к Сутоку пришёл лишь один гость – отшельник Рэннё. До принятия пострига он состоял в дворцовой страже Го-Сиракавы. Как и подобает странствующему монаху, шёл он по самым отдалённым от метрополии провинциям и добрался наконец до Сануки. Прослышав о мятеже Сутоку, он проникся состраданием к несправедливо обделённому, а потому вознамерился посетить его тотчас же. Подплыв на лодке к острову, Рэннё целый день искал способа проникнуть за ограду. Только ночью из ворот вышел человек, слуга Сутоку. Через него Рэннё передал экс-императору стихотворение, тут же начертанное на дощечке:

В Асакура
Дворец из круглых брёвен
Я посетил.
Печально, что вернусь,
А государь меня и не увидит.

Сутоку ответил довольно резко, даже грубо:

Из Асакура
Возвращают тебя
Без результата.
Я же плакать останусь
В краю рыбаков.

Рэннё положил стихотворение на дно своего короба с пожитками, взвалил короб на спину и удалился с острова, проливая слёзы.

Превращение

Через какое-то время к Сутоку была проявлена милость: в пределах провинции Сануки его отправили в новую резиденцию, уже близ городка Сидо, рядом с буддийским храмом. Там он увлёкся молитвой.

В окружении плачущих танцовщиц, тосковавших по столице, Сутоку занялся переписыванием сутр из Трипитаки, содержащей проповеди Будды. Он постоянно размышлял о своём "грехе" перед Тобой и Го-Сиракавой, вспоминая опыт отрёкшихся правителей-мятежников прошлого, и так постепенно сошёл с ума. Сутры он писал кистью, используя вместо туши кровь из своего указательного пальца. Свитки отправлял Го-Сиракаве в качестве дара; император был в ужасе от таких подарков и отсылал их обратно.

За Сутоку перестали присматривать и ухаживать. Танцовщицы исчезли, тоска по родным краям превысила все пределы. Кожа изжелтилась, императорские одеяния потемнели и цветом стали напоминать печёную хурму. Волосы опустились очень низко, отросли ногти. Глаза впали в череп.

Сутоку обменивался с Го-Сиракавой посланиями, где много корил себя, говорил о смирении, о своём благом начинании (переписывание сутр было делом душеспасительным) и вместе с тем сообщал, что в следующей жизни станет демоном: так велика была его тоска. Когда Го-Сиракава прознал об изменениях в облике и поведении Сутоку, он послал в Сануки вельможу. Вельможа, увидев измождённого экс-императора, подтвердил, что тот стал выглядеть совсем как тэнгу.

Однажды Сутоку произнёс такие слова – самому себе:

Я совершил тяжкий грех, и раскаяние моё велико. Незамедлительно, с помощью этой чудодейственной силы [исходящей, видимо, от уподобления тэнгу], стану совершать я громадные деяния, которыми хочу тот грех загладить и тем отведу от себя три дурных Пути, с помощью этой силы я стану Великим демоном Японии, монарха сделаю народом, а народ сделаю монархом!

– и откусил себе язык, и начертал на сутрах кровью свою клятву.

Он умер в 1164 году, через восемь лет после своего мятежа. Напуганный клятвой экс-императора, Го-Сиракава поставил ему храм и объявил божеством.

Но это не помогло. Согласно поверьям, Сутоку всё-таки стал горё. И именно из-за него пал дом Тайра и пришёл в упадок сам императорский дом. Демон скорби незримым присутствием потворствовал Минамото, раздувая паруса их кораблей и поднимая ввысь их знамёна.

Безумный лунный лик

Глубоко мною обожаемый Ёситоси несколько меняет описанный выше сюжет о посещении Сутоку иноком Рэннё. Он придаёт этому событию ещё больше драматизма.

Рэннё удаётся попасть в резиденцию экс-императора. Царские покои напоминают бедную рыбацкую лачугу. Крыша поставлена на столбы из неотёсанных брёвен, с них даже не снята кора. Сутоку восседает на единственном во всём помещении татами. Он едва удерживает корпус в вертикальном положении, и единственной опорой ему служит подлокотник, грубо сбитый из сучьев и горбыля.

Безумие экс-императора скрыто от глаз Рэннё перегородкой, как луна скрывается за тучей: её может быть не видно, но ты всегда знаешь, что она присутствует на небосклоне. Сутоку с небрежением отказывает Рэннё в приёме и делает жест отвращения. Единственный человек, проявивший к нему сострадание и благонамеренно посетивший его, не был одарён милостью изгнанного государя. От этого и согбенность монаха, и тревожность слуги, смотрящего на господина с недоумением, воспринимаются ещё более трагически.

Довершает картину императорского безумия вид разодранной циновки, едва прикрывающей оконный проём. Кто знает – бушующий ветер ли выдрал солому из перевязок, или же сам Сутоку сделал это в приступе гнева и обиды.

Рэннё не остаётся ничего иного, кроме как принять отказ и удалиться. Он продолжит своё путешествие, неся в сердце тоску, и будет молиться за государя.