Существует ли прогресс?

«Умозрение» — издательство классической научно-философской литературы. Здесь вы найдете книги по классической философии, религии и искусству.

«Читай-город» — крупный интернет-магазин книг, которые можно заказывать прямо из дома, в любое время суток. Здесь найдутся книги на любой вкус, в этом Вам помогут удобный каталог, тематические подборки и специальные акции.

Существование прогресса может показаться очевидным и не требующим доказательства. Многие принимают его наличие как составляющую аксиоматики подхода при рассмотрении социальных, культурных, экономических или политических феноменов. На самом же деле, наличие прогресса не так однозначно, как может показаться изначально. В настоящей статье будет сделана попытка определить прогресс и доказать его существование в заданной структуре.

Самая крупная проблема прогресса состоит в его тотальной неопределённости: обычное взаимодействие, изменение или модернизацию нередко выдают за прогресс — тем более в обыденном обращении. Новое и модное, набирающее популярность также склонны выдавать за прогрессивное: человеком с прогрессивными взглядами типично называют того, кто следует новомодным, тенденциозным веяниям культуры, в противовес устоявшемуся и укрепившемуся, иначе говоря — консервативному. Под прогрессом принято понимать улучшение, совершенствование. Но зачастую, вместе с улучшением в одной области, происходит ухудшение в другой. К примеру, установка более мощной аппаратуры на химическом заводе позволит ему вырабатывать в разы больше веществ и материалов. Исходя из этих процедур, денежный оборот у предприятия значительно повысится. Но в месте с тем завод утилизирует токсичные продукты переработки в речной канал, ведущий к озеру. Экономическая и производственная эффективность возросла: работники получают бо́льшую зарплату, КПД относительно валового внутреннего продукта стал выше. Но эти, казалось бы, положительные улучшения, деструктивно повлияли на состояние биосферы: привели к более быстрому загрязнению окружающей среды и увеличению энтропии локальной экосистемы.

Это частный пример того, что прогресс, как он понимается в обществе, является улучшением лишь некоторых аспектов социальной практики: иные параметры, как правило, ухудшаются. Прогресс не есть однозначный, односторонний процесс улучшения и преобразования материальных систем, если мы находимся в парадигме социальной практики. Прогресс сопряжён с одновременным улучшением и ухудшением определённых, параллельно сосуществующих аспектов, имеющих прямую или косвенную зависимость друг от друга.

Под прогрессом принято понимать восхождение от худшего к лучшему. В оторванности от какой-либо структуры это определение не представляет эвристической ценности. Оно может напомнить принцип Гегелевской системы развития: стадии совершенствования Абсолютного Духа; исключая эзотерическую составляющую. Внедряя данное определение как принцип и метод выявления прогресса в конкретные структуры, мы с необходимостью обнаружим противоречия. В сущности данного определения должна быть строгая критериальная система, чтобы оно вписывалось в рамки конкретной структуры и не вызывало диалектики с её аспектами. Научно-технический и технологический прогресс доказать проще, тогда как политический, социальный или этический прогресс представляются мне наиболее сомнительными. В последнем же случае происходит очевидный регресс, если проанализировать актуальную общественную мораль, торжествующие ценности в массовой культуре и общественные настроения в принципе в сравнении с теми же социальными феноменами 200 лет назад. Социальный институт церкви, к примеру, никогда не занимал, а сейчас тем более не занимает лидирующие позиции среди миллениалов как строгий моральный регулятор и ценностный ориентир. Этим объясняется маркирование людьми предыдущих поколений взглядов нынешней молодёжи, как аморальных, поскольку последние наиболее свободны от влияния христианской этики. К тому же, поздние миллениалы оторваны от института церкви, не обладают знаниями о генезисе определённых теологических дискурсов, потому их суждения о религии и боге в частности крайне поверхностны: в них зияет отражение массовой, популярной культуры. Исходя из этого, аксиологический прогресс не то, что сомнителен, а скорее отсутствует (по крайней мере относительно христианской этики, ведь к ней, этика вообще, не сводится). Попытка определить наличие прогресса без его привязки к конкретной области и без наличия жёсткой системы его верифицируемых признаков, есть бесцельное и бессмысленное блуждание в абстракциях. Любые споры о существовании прогресса обречены на бесплодие и несостоятельность, если заранее не определена парадигма, в рамках которой ведётся дискуссия. Потому перед тем, как определять прогресс, нужно подумать, где его определять, и какими признаками он должен обладать, чтобы быть в согласии с реальной практикой.

В классическом учебнике МГУ по Философии имеется этический тезис, что генеральным критерием общественного прогресса является увеличение в обществе счастья и добра, то-есть уменьшение страдания и зла. Счастье — не верифицируемая, абстрактная категория. Ещё менее релевантная и менее элегантная категория — добро, так как она включает «счастье» в свой понятийный объём. Такой подход всё-же нельзя зеркально применить на понятия «страдание» и «зло», так как первое может быть эмпирически фиксируемо и подтверждаемо, если под страданием мы понимаем причинение физического урона и ущерба субъекту. Проблема этого критерия общественного прогресса в том, что его элементам можно присвоить различные дистинкции, пример одной из которых был только-что сделан мной. Счастье нельзя измерить, потому у него отсутствует верифицируемая доказательная база, что делает его не релевантным критерием прогресса. Последний должен быть прежде всего эмпирически подтверждаем, иначе в качестве прогресса можно рассматривать любые метафизические смещения в теориях. Такая пространная категория как «счастье» требует конкретизации. Она не релевантна в качестве критерия социального прогресса вследствие невозможности её измерения и верификации. «Счастье», чтобы быть критерием, требует наличия собственных верифицируемых предпосылок. Конечно, человек может сам сказать, счастлив ли он, но он может солгать или находиться под действием психотропных препаратов, поэтому голос субъекта не является надёжной апорией. Любые материалистические предпосылки наличия счастья не будут являться достаточным основанием для его наличия, поскольку в актуализации это эмоциональная и иррациональная категория. В таком случае, счастье как условие для социального прогресса можно упразднить вследствие невозможности достоверного эмпирического подтверждения его наличия.

В этом же учебнике приведено определение прогресса в метафизике, как процесса, при котором одни теории, за счёт своей большей обоснованности и проработанности, смещают другие. В сущности, это доказательство прогресса через усложнение нематериальной системы. Однако стоит иметь в виду, что усложнение внутренней структуры ведёт к упорядочиванию внешних её свойств, соответственно — к уменьшению локальной энтропии. Но такую интерпретацию мы будем рассматривать позже. Прогресс в метафизике через усложнение теорий есть просто движение и смещение одних теорий другими, если его генеральным критерием не признана утилитарная полезность. Другими словами, если более сложная структура теории полезнее своей парадигме, чем менее сложная, за счёт большей проработанности своих положений, а соответственно большей объяснительной способности, то прогресс имеется.

Бессмысленны попытки абсолютизировать прогресс как феномен и экстраполировать его на все материальные структуры. Прогресс можно проследить только в рамках конкретной структуры, и при даче определения он должен иметь основанием жёсткую критериальную систему. Понимая под прогрессом постоянное улучшение, мы одновременно принимаем, что раньше — было хуже, чем есть сейчас, и в будущем будет лучше, чем сейчас. Однако лингвистическая конструкция «лучше» слишком неопределённа: она может содержать как аксиологическую, так и сциентистскую дефиницию; у неё неопределённый семантический статус. Причём, если прогресс интерпретируется через постоянное улучшение, то это отсылает к Гегелевскому диалектическому методу понимания исторических процессов: всё происходит с необходимостью, всё имеет место быть, ведь всё ведёт к наивысшей точке развития Абсолютного Духа, стремится к тождеству бытия и мышления. На самом деле у исторических процессов нет чёткого вектора развития, нет конечной цели; это достаточно хаотичный процесс, имеющий переменчивые и непостоянные результаты. Некорректны также попытки опровергнуть наличие прогресса вообще, как абсолютной категории, без привязки к конкретной сфере: никакое абсолютное представление о прогрессе нежизнеспособно вследствие критериальной разрозненности и отсутствия конкретных, фиксированных апорий.

Прогресс, как эмпирически фиксируемый процесс, имеет направленность по отношению к тем материальным системам, на которые этот процесс воздействует. Это определение прогресса через процесс осуществления конкретных, ранее обозначенных задач. Начальное целеполагание осуществляют субъекты, то-есть люди, а достижение и выполнение поставленных целей свидетельствует о прогрессе. Прогресс можно отследить в границах локального условия: при постепенном достижении ранее конкретно определённой цели. Таким способом, прогресс можно определить как процесс достижения цели. То-есть если заранее были определены точные, конкретные показатели, достижение которых свидетельствует о выполнении задачи, то деятельность субъекта, при которой достигается состояние, при котором будут действительны эти показатели, невзирая не изменение иных параметров, будет свидетельствовать о прогрессе. В качестве одного из критериев прогресса в парадигме достижения цели, принимается успех. Успех — это выполнение, осуществление, овеществление; присвоение объекту онтологического статуса. Успех в рамках определённого вида деятельности и свидетельствует о локальном прогрессе в этом виде деятельности.

Технологический прогресс имеет сциентистскую дефиницию, то-есть трактуется через призму сциентизма, как мировоззренческой установки.

Опираясь на вышеизложенный материал, необходимо задать условия, в которых бы определение работало. Определение — есть сумма его критериев, которые не должны вступать в противоречие с иными аспектами реальной практики. Определение технологического прогресса можно вывести в рамках парадигмы утилитаризма, то-есть его главным, определяющим критерием будет практическая полезность. Таким образом, прогресс в парадигме утилитаризма есть свидетельство нарастающей полезности технологий: их большей функциональности (многозадачности), удобства, простоты в эксплуатации и комфорта для человека; это движение от менее полезного к более полезному. Это подтверждается наличием таких приборов как стиральная машина, автомобиль, самолёт или интернет. Наличие этих технологий свидетельствуют о технологическом прогрессе. Стиральная машина экономит время и силы: теперь не нужно стирать грязное бельё вручную. Автомобиль — практичный и мобильный агрегат, благодаря которому можно гораздо быстрее добиться из точки А в точку В (автомобиль удобнее, чем телега). Аналогично автомобилю дело обстоит с самолётом: если раньше перемещение на другой континент на кораблях занимало месяцы, сейчас — считанные часы (самолёт удобнее, чем вёсельный корабль). А благодаря интернету можно за секунды найти такие массивы информации, которые 100 лет назад кропотливо собирали бы в библиотеках. Все эти процедуры более полезны за счёт своего удобства и простоты. Но я не редуцирую полезность к одному лишь нарастанию комфорта при использовании. Технология полезнее, если она обладает большей эффективностью в решении прежних задач. Её полезность в большей мощности и производительной силе. Технология полезнее, если она эффективнее прежней технологии в той сфере деятельности, где применяется. Вопрос «Почему всё это лучше, чем было?» не должен возникнуть, ведь изначально мы не задали соответствующий критерий прогресса: эти технологии не обязаны быть лучше прежних, но они удобнее и проще в использовании. Они полезны в своей потенции, тогда как при актуализации полезные качества не всегда действительны. К примеру, возможность автомобиля быстрее добираться привлекательна сама по себе, но вместе с этим у владельца появляется масса иных обязанностей, связанных с обслуживанием транспорта, которых не возникло бы вообще, не будь автомобиля. Таким образом, реальное удобство и комфорт зависят от эксплуатации. С самолётом всё иначе: за плату можно без всяких усилий добраться до любой точки мира; здесь не появляется иных обязанностей, кроме документационных — здесь потенция совпадает с актуализацией. Все эти примеры в качестве доказательств — чисто умозрительны. Исходя из вышеизложенного можно сделать вывод о том, что технологический прогресс также не есть однозначная сменяемость менее полезного на более полезное во всей нюансности и аспектности социальных практик. Технологический прогресс есть одновременное усложнение и упрощение системы: усложнение — для производства, упрощение — для эксплуатации. Для производства современного самолёта требуется рассчитать большое количество переменных и изготовить тысячи более технологически сложных и совершенных деталей, чем при производстве вёсельного судна. Однако пассажир первого чувствует себя куда более комфортно, чем пассажир последнего. А полезнее всё это именно потому, что удобнее и проще в эксплуатации. Благодаря многозадачности и универсальности технологий, они экономят силы и время, которые можно посвятить иным делам — в этом их польза. Но, как замечалось ранее, ценна эта польза в потенции, тогда как в актуализации кто-то предпочёл бы тратить своё время и силы на пользование устаревшими технологиями, ведь в таком случае у подобного человека было бы меньше «свободного» времени, а потому меньше обязанностей; он был бы занят делом и не осталось бы времени для осознания собственной экзистенциальной пустоты. В этом проблема постепенно возрастающего количества свободного времени: люди всё чаще начинают задумываться о «смысле жизни» и с трепетом ужасаются, когда его не находят. На помощь таким людям приходит религия. Она привносит смысл в их существование, будучи духовной поддержкой в повседневной жизни.

Для внешнего потребителя технологии становятся всё более простыми и казуальными. Научиться пользоваться ими просто, а сложные, внутренние процессы они выполняют самостоятельно. Технологический прогресс обуславливает общественный регресс. Теперь не нужно искать заветную книгу на полках библиотек для необходимой информации, стоит лишь напечатать искомое на клавиатуре. Теперь не надо тратить время и силы на стирку белья, стоит лишь нажать на кнопку и технологии всё сделают за тебя. И это только локальные примеры пагубной тенденции. Теперь нет необходимости думать и интеллектуально напрягаться для того, чтобы удовлетворять повседневные нужды и найти искомую информацию. Информация бросается сама и ото всюду, технологии обеспечивают беспечное существование. У массового человека всё меньше стимулов для интеллектуального развития, ведь всё под рукой, незачем напрягаться и познавать новое. Но хватит гуманистических причитаний: этот абзац здесь только для общей обрисовки тенденции к деградации общественного, массового сознания.

Вследствие абсолютизации прогресса с необходимостью возникают противоречия с реальной практикой. Прогресс относителен, релятивен и зависит от свойств и показателей системы, в которой его пытаются обнаружить. Технологический прогресс с критерием нарастающей полезности в утилитарной парадигме — существует. Но он, как и любой прогресс в иных условиях — относителен, сопряжён с регрессом и деградацией в иной, сосуществующей области. Одновременно с нарастанием пользы (удобства и комфорта), обнаруживается внешнее упрощение системы, её казуализация и примитивизация для внешнего потребителя; а отсюда, как следствие — деградация массового человека.

Теперь рассмотрим прогресс через усложнение системы в рамках утилитарной парадигмы, критерием которого по-прежнему выступает наибольшая полезность. Был определён чёткий критерий, поэтому за прогресс не будут выданы любые метафизические смещения в теориях. Если более сложно структурированная система обладает лучшей, более широкой и глубокой объяснительной способностью и за счёт этого она полезнее той парадигме, где используется и применяется, то прогресс есть.

Есть довод в опровержение технологического прогресса, который постулирует то, что потребность в технологиях возникает только после их появления. Это справедливо, ведь до введения их в привычную практику, преобразование может считаться лишь изменением. Улучшение качества материальной системы заметно лишь постфактум, после введения новых технологий, потому вполне очевидно, что потребность в более совершенном возникает только после его появления (мы по-прежнему находимся в утилитарной парадигме, поэтому совершенство материальной системы трактуется через её полезность). Учитывая апостериорную природу узнавания эффективности новых технологий, данный довод не противоречит существованию технологического прогресса в утилитарной парадигме.

Этот тип прогресса также трактуется через призму сциентизма.

Сейчас мы знаем о мире больше, чем знали раньше. Научно-технический прогресс — это показатель интеллектуальной, натуралистической экспансии человека, направленной на познание природных процессов. Это укрупнение и углубление знаний о сущем; более полное и всестороннее его понимание. Коперник, Галилей, Ньютон, Дарвин, Эйнштейн, — это лишь частные примеры людей, которые благодаря своим исследованиям открывали новые области сущего. Я не абсолютизирую роль науки и её методологии в процессе познания, но что касается узнавания действования процессов реального мира, за сотни лет она в этом существенно преуспела. Получение новых ответов может увеличить число более сложных вопросов. Наиболее ясно это заметно на примере квантовой механики: дуальная природа фотона и следующая из неё проблема принципа неопределённости; наличие у таких элементарных частиц, как электроны, нейтроны,позитроны и протоны момента импульса, называемого «спин», что делает наличие этих элементарных частиц вероятностным. Чем больше мы познаём о процессах, происходящих в реальном мире, и чем шире область нашего знания, тем яснее и отчётливее осмысляется область нашего незнания; тем больше появляется более трудных вопросов.

Стоит заметить, что в более глубоком познании мира нет объективно заданной необходимости. Прогресс не имеет каузальную детерминанту. Как замечалось ранее, это не однозначный процесс совершенствования от худшего к лучшему, а относительное улучшение отдельных, локальных систем. Причём, изменения в этих системах будут считаться улучшением только при соответствии ранее установленным критериям. Благодаря большему объёму знаний, теперь возможно производить более эффективные и функциональные технологии. Почему они полезнее прежних, замечалось ранее. Научно-технический прогресс обуславливает технологический — эти явления взаимосвязаны. Благодаря прорывам в физике, было открыто электричество и создан двигатель; в биологии открыты ДНК и РНК: узнано, как организмы передают свои гены и как они управляют работой клеток. Открытия в частнонаучных, естественных дисциплинах позволяют преобразовывать материальные системы. Но прогрессивны они будут только тогда, когда прогресс не будет представляться пространной, метафизической концепцией, а будет наглядным, эмпирически фиксируемым процессом.

Нельзя с необходимостью сказать, что углубление знаний о мире — лучше, чем не углубление. Но это происходит, и это двигает культуру, а практика — критерий истины. Ведь ценностью какой-либо феномен наделяем мы. Поэтому считать, лучше ли то, что есть сейчас, чем то, что было раньше — дело каждого.

Прогресс как улучшение в одной структуре есть параллельное ухудшение в другой, то-есть он относителен.

Аксиологического прогресса нет.

Социальный прогресс через увеличение счастья несостоятелен, поэтому нельзя сказать, что он есть. А если он не есть, то его нет.

Прогресс в обыденном понимании, как процесс достижения целей — есть.

Технологический прогресс в утилитарной парадигме через увеличение полезности — относителен, причём сопряжён с общественной деградацией.

Прогресс через усложнение нематериальной системы в утилитарной парадигме с критерием полезности — есть.

Научно-технический прогресс через укрупнение знаний о мире онтологически существует, но в восприятии субъекта — этически релятивен.