Сунгуль. Повесть о прошлом

В 1946 году в поселке Сокол разместилась Лаборатория Б, сотрудники которой занимались радиационно-биологическими исследованиями. Более 60 лет населенный пункт был секретным стратегическим объектом, тщательно спрятанным от мира.
В 2023 году в рамках лаборатории программы арт-резиденций Уральской индустриальной биеннале современного искусства был создан аудиоспектакль «Сунгуль. Повесть о прошлом», основанный на интервью и мемуарах сотрудницы Лаборатории Аргенты Титляновой, которая приехала в Сокол в 1952 году сразу после окончания специального химического факультета, когда ей было 23 года. В этом году Аргенте Антониновне, живущей в новосибирском Академгородке, исполнится 95 лет. В настоящий момент она — единственный оставшийся в живых участник группы «Самара, качай воду». Ее воспоминания, наполненные юношеским энтузиазмом, по-прежнему актуальны: они перемежаются с размышлениями о компромиссах и ответственности, сложном моральном выборе и ценности человеческой жизни. В конечном итоге они о том, как прошлое, даже спустя долгие годы после произошедших событий, неумолимо оказывает влияние на ландшафт современности. 
Мы поговорили с Еленой Возмищевой, продюсером проекта, о разнонаправленной памяти места; о том, как художественные проекты могут становиться пространством диалога, терапии и консолидации сообщества; а также о том, как культура и искусство, говоря о прошлом, могут стать начальной точкой для разговора о будущем. 

В конце 1930-х годов в поселке Сокол, окруженном горами и двумя живописными озерами — Сунгуль и Силач, — был построен санаторий для сотрудников НКВД. С началом Великой Отечественной войны здания были приспособлены под госпиталь, а в 1946 году тут разместилась секретная Лаборатория Б, сотрудники которой занимались радиационно-биологическими исследованиями. Более 60 лет Сокол был секретным стратегическим объектом, тщательно спрятанным от мира. Он утратил свой секретный статус только в 2008 году.

В основу аудиоспектакля «Сунгуль. Повесть о прошлом», созданного в рамках лаборатории программы арт-резиденций Уральской индустриальной биеннале современного искусства, легли интервью и мемуары сотрудницы Лаборатории Аргенты Титляновой «Рассыпанные страницы» (2009), которая приехала в Сокол в 1952 году, когда ей было 23 года, сразу после окончания специального химического факультета. В это году Аргенте Антониновне, живущей в новосибирском Академгородке, исполнится 95 лет. В настоящий момент она — единственный оставшийся в живых участник группы «Самара, качай воду»: в лаборатории группа работала с так называемой «юшкой» — концентрированными растворами радионуклидов.

Ее воспоминания, наполненные юношеским энтузиазмом и любопытством ученого, искренне увлеченного наукой, по-прежнему актуальны: они перемежаются с размышлениями о компромиссах и ответственности, сложном моральном выборе и ценности человеческой жизни. В конечном итоге они о том, как прошлое, даже спустя долгие годы после произошедших событий, неумолимо оказывает влияние на настоящий момент. 

Во время подготовки спектакля команда проекта взяла интервью как у Аргенты Антониновны, так и у жителей Сокола. Личными историями, воспоминаниями и своим видением будущего поселка поделились: Елена Александрова, Наталья Емельянова, Ирина Заикина, Галина Иванюкова, Люция Нигматуллина, Алевтина Рябова, Александра Симонова и Валентина Смотрина, а также Наталья Манзурова, которая работала и в поселке Сокол, и в Чернобыле. Она получила инвалидность в результате радиации и стала правозащитницей людей, пострадавших от радиационного воздействия.

Таким образом, состоящая из девяти основных эпизодов и двух бонус-треков аудиопьеса содержит как голоса актеров, так и живую речь носителей опыта. Каждый эпизод связан с определенным местом на карте, соответствующим тому, где разворачиваются события спектакля.

В первом эпизоде аудиопьесы рассказывается, как Аргента оказалась в кругу единомышленников, искренне веривших в идею ядерного сдерживания. Из него можно многое понять о мотивации людей, изобретавших ядерную бомбу. В основе этого стремления и энтузиазма лежало идеалистическое, и в некоторой мере парадоксальное, желание остановить все войны на Земле.

«Мы все были энтузиастами. Почему? Мы все хотели сделать атомную бомбу. Почему мы хотели сделать атомную бомбу? Мы знали, что у Америки есть эта бомба. Мы знали, потому что уже была Хиросима и Нагасаки. И мы уже знали хорошо, каковы последствия. Более того, мы уже имели некоторое представление о бомбах, потому что мы окончили уже соотвествующее заведение... Мы были патриотичны. Только что прошла война. Мы знали, какие жертвы. Мы сами учились в разрушенном Ленинграде. Вот это было перед нами. Мы этого не хотели. Мы знали, что такое война. Мы не воевали, но ребята были с нами, те, которые воевали. А были те, которые пережили Ленинградскую блокаду. Они тоже были с нами. Это наше поколение. Мы этого не хотим больше... Это было главное. В этом заключалась основа наша» [Аргента Титлянова, интервью].

В воспоминаниях Аргенты Антониновны создание ядерной бомбы мыслилось как благо, служащее гарантией предотвращения всех будущих войн. Идеи о ядерном сдерживании превращали смертоносный инструмент в жизнеутверждающую силу.

Лаборатория Б как секретный стратегический объект была посвящена исследованию воздействия радиации на живые организмы и разработке защитных мер. Биофизический отдел лаборатории возглавлял Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский — ученый-генетик, биофизик, эволюционист. В 1937 г. советские власти отказались продлить заграничные паспорта ему и членам его семьи, и зная о репрессиях, Николай Владимирович решил остаться в Германии и лишился советского гражданства. В сентябре 1945 г. он был арестован и в последствии отправлен в Карагандинский трудовой лагерь (Карлаг), а в 1947 г. почти ослепшего ученого назначили заведовать биофизическим отделом на объекте. В октябре 1951 г. Тимофеев-Ресовский за большие заслуги был досрочно освобожден, но это не означало полного восстановления в гражданских правах — он значился «бессрочным спецпоселенцем» и ему разрешили работать в любом из филиалов АН СССР, но не в Москве. Лишь через десять лет после смерти ученый был признан невиновным и полностью реабилитирован.

«Весь отдел Тимофеева-Ресовского занимался важной задачей — изучением влияния радиации на живые организмы: от бактерий и травы до собак и коров. Позже мы узнали, что и мы — работники Корпуса И — тоже были объектом изучения. У нас брали кровь каждую неделю и все результаты передавали Тимофееву-Ресовскому. Весь объект был создан для него. Он был тем, ради чего было все вокруг. Даже мы» [Аргента Титлянова, пьеса].

Рабочая сила была самой разнообразной: осужденные ученые, военнопленные, спецпоселенцы, специалисты из Германии. В 1945 году из Германии, вместе с научным имуществом, было вывезено порядка 300 немецких ученых — многие из них попали в Сунгуль. Среди них — Карл Циммер, Ганс Борн, Александр Кач и Николаус Риль, прибывший позднее. К тому времени Риль успел поработать в городе Электросталь, наладив в СССР технологию производства металлического урана, и получить за это большую денежную премию, автомобиль и звание Героя Социалистического Труда. До сих пор здесь сохранился его коттедж, стоящий по соседству с таким же коттеджем Тимофеева-Ресовского.

Существование лаборатории продлилось восемь лет и завершилось в 1955 году, что положило начало созданию первых подразделений крупного секретного института – будущего Российского федерального ядерного центра. Это новое подразделение сосредоточило свои усилия на новаторских задачах, в частности на разработке ядерных зарядов и боеприпасов. Расположенный в Озёрске химический завод «Маяк» сыграл ключевую роль в производстве плутония для ядерного оружия. Не осознавая всего масштаба радиационного воздействия, сотрудники станции часто пренебрегали элементарными нормами безопасности, в результате чего многие из них страдали от радиационных передозировок и хронических заболеваний.

В воспоминания Аргенты Антониновны возможность ядерного облучения — это фон постоянной тревожности и страха сотрудников.

«Заранее оделись и вошли в корпус, подошли к нашей комнате, в коридоре включили систему закачки раствора, я открыла дверь и отпрянула, почти упав на Юру. «Что с тобой?» «Юра, посмотри, там все светится». Он посмотрел – да, стена сияет фиолетовым светом. Мы поняли, в чем дело. Контейнеры с юшкой закопаны в землю, от контейнера идет трубка через стенку, трубка входит в защиту вытяжного шкафа и вводится в реактор. И вот оказалось, что кусок трубки от стены до вытяжного шкафа не защищен. Через трубку идет раствор такой активности, что трубка светится...» [Аргента Титлянова, книга].

«Нас кормили очень вкусно, пичкали витаминными салатами, на столе стояли горы разнообразных яблок, два раза нам откуда-то привозили свежую клубнику. И каждый вечер к ужину нам подавали по бокалу красного вина, лучшее каберне из Абрау-Дюрсо.
Вот только все молчали о том, сколько же доз мы получили за эти два месяца. После сдачи изотопов нас поздравили, выписали большие премии и отправили на две недели в больницу. Тут нас проверили, как могли и умели, в особенности кровь, но результатов не объявляли. Да мы были и рады, что слышали только «У вас все в порядке» [Аргента Титлянова, книга].

В поселке до сих пор сохранились значительные остатки инфраструктуры лаборатории, в том числе контрольно-пропускные пункты, дачи для сотрудников проекта, здание бывшего общежития и Дом культуры «Химик» (оба являются архитектурным наследием раннего конструктивизма). Здания самой лаборатории не сохранились – они закопаны, а на их месте могильники. Но сохранилась полуразрушенная проходная, недалеко от которой в разных местах до сих пор стоят проржавевшие знаки, предупреждающие о радиоактивности.

Самые пронзительные эпизоды пьесы — это те, в которых герои стоят перед бесчеловечным выбором и моральными дилеммами. Один из них — о сотруднике Чиркове, имени которого Аргента Антониновна уже не помнит. Чирков, когда пришло время выхода на объект, не мог заставить себя зайти в зону активности – у него обнаружилась радиофобия. Он приходил в раздевалку, облачался в экипировку, и так и сидел на протяжении всех смен в раздевалке, скованный страхом. У Аргенты, на тот момент руководителя группы, было только одно решение — написать на Чиркова рапорт. Она не хотела к нему прибегать, так как это сломало бы не только его карьеру, но и всю дальнейшую жизнь. Она уговаривала Чиркова, как могла, а тот обещал, клялся, приходил, переодевался и — снова сидел у выхода всю смену. Тогда свою помощь предложил Заборский, однокурсник и ближайший друг Чиркова: перед каждой сменой он страшно избивал Чиркова, чтобы тот боялся насилия больше, чем радиации. Это продолжалось семь дней. В раздевалке каждый день лежал избитый, стонущий Чирков. На восьмой день он шагнул в помещение, и встал рядом с Заборским.

Девятый эпизод пьесы — это одно из немногих пространств вымысла. После завершения спектакля голос режиссера направляет слушателя в клуб, где необходимо снять гарнитуру и найти на старом радиоприемнике нужную волну. Мы слышим мягкий и остраненный голос Чиркова. Пожалуй, это самый пронзительный момент пьесы, который помогает нам эмоционально подключиться к персонажу и прочувствовать весь болезненный ужас спутанного сознания.

«Не могу объяснить... Это не просто страх. Не какая-то боязнь последствий. Это сложнее. В один миг я вдруг ясно понял, что есть человеческое, а есть иное — неуправляемое, нечеловеческое и неподвластное людским законам.
Это сила. Энергия.
Но я больше не испытываю к ней ни симпатии, ни интереса. Это простая грубая сила разрушения. Если в ней и осталось что-то загадочное, то даже к этой загадочности я испытываю одну только брезгливость… Я чувствую отвращение, даже на физическом уровне. Это не страх. Но я не могу определить его природу… Да, поначалу я поддался, как все. Да, меня переполняло ощущение значительности и важности того, в чём я принимаю участие. Но затем этот жалкий пафос рассеялся <...>
Мне часто снятся кошмарные сны. Снятся четыре цифры: 5-8 и 8-6. Мне снится слово «катастрофа», но я не могу связать его с цифрами, и не понимаю значение этих образов. Иногда вместо цифр и голосов приходят образы. Их значение я тоже не понимаю.
Столб дыма над каким-то корпусом, который быстро растет и достигает облаков.
Окна и двери, которые открываются сами собой.
Малиновое свечение.
Голубое свечение.
Что-то черное шевелится и переворачивается.
Небо светится.
Я беспомощен. Я не понимаю. Я не узнаю мир, в котором всё переменилось.
Даже зло другое.
Больше нет ответов. Раньше они были, а теперь их нет».

Даже спустя 60 лет Аргента Антониновна не может забыть этот случай.

«Я понимала, что Заборский будет избивать его жестоко. Это я понимала... Но я понимала, что политическое изгнание будет гораздо более сильным стрессом, и, может быть, всей жизни разлад. А тут, может быть, после того, как его раза три изобьет Заборский, может быть он все-таки поймет что к чему, и пойдет работать. Так и случилось. А своим заявлением, что он отказывается работать с высокой активностью, я могла полностью испортить его жизнь. Поэтому передо мной стоял вот такой выбор... Жизнь сложна. Она не только сложна, но и ставит часто перед тобой задачи трудные. Я выбрала. Сознательно выбрала. Он же не изобьет его до смерти. Это он мне гарантировал. Но какие бы удары он ему не нанес, эти удары заживут. А то, что с ним могут сделать, если он откажется, если я напишу, то эти удары могут остаться очень надолго» [Аргента Титлянова, интервью].

В этот момент Ангента Антониновна была беременна. Ее беременность также была результатом компромисса и осознанного выбора связи с человеком, которого она так никогда и не смогла полюбить, и который всегда был с ней несчастлив.

«Мы пошли к Ирине Петровне. Она долго молчала, курила, а потом сказала: «...Любовь?... Любовь придет, не спрашивая замужем вы или нет, у нее свои правила игры. В данном случае, любовь вообще ни причем. Вы – просто жертвы атомного времени. Вы – хотите иметь детей? Так ложитесь в постель с мужчиной и рожайте! Ну, а если вы при этом хотите выйти замуж, – выходите, хотя с моей точки зрения, это лишнее».
Так мы все трое летом и осенью того же года и вышли замуж. Мой муж Николай был красивым, симпатичным человеком, честным и работящим. В апреле 1954 г. я родила дочку, здоровую, хорошенькую и была счастлива. Николай никогда не был счастлив со мной – я его не любила» [Аргента Титлянова, книга].

По пути следования по карте и прослушивания новых эпизодов, зрители узнают много подробностей повседневной жизни в Соколе: организации питания, специфике работы на секретном объекте, танцах в ДК, секретной прослушке, о смерти Сталина и разной реакции на неё у сотрудников. История завершится эмоциональной сценой прощания друг с другом, когда место приглянулось Сергею Королеву и объект Тимофеева-Рисовского расформировывали. Последний вечер с тостами, шутками, объятиями и грустью. Так кончается – и герои это осознают – может быть, самый важный период их жизни.

Аргента будет еще часто видеть поселок в своих снах. Она будет вспоминать как счастливые эпизоды, невероятное чувство сопричастности и принадлежности к особому сообществу, так и зацементированные в памяти страхи.

Я вижу это фиолетовое свечение до сих пор, я слышу голос Рыжего, смех Заборского и удаляющиеся голоса Иры и Клары, уходящих по коридору в корпус И.
Эти люди восстали из прошлого, как живые. У меня перехватывало горло, мне было трудно дышать и трудно писать...
Очень глубокие чувства имеют особую природу, таинственную, неясную мне. Они проникают в нашу память, не как мысли, а как образы, и хранятся в особом отсеке мозга, где прошлое, настоящее и будущее слиты и не различимы. И только в особые минуты прошлое из этих как будто бы накрепко закрытых отсеков вдруг вырывается и оживает. Вот тогда перехватывает горло и становится трудно дышать» [Аргента Титлянова, книга].

Отдельно стоит сказать о подходах в работе со звуком: авторский текст, озвученный актрисой Валерий Газизовой, щедро разбавляется голосом реальной Аргенты, иногда прорываясь в повествовании через глитч, а иногда комментируя некоторые события по окончанию глав. Как отмечает звукорежиссер Евгений Робенко, «сами мы тоже старались работать подробно в плане звука, чтобы у слушателя не возникало сомнений в том, что он наслаждается реальной историей. Например, сцену работы с радиоактивными элементами мы записывали в противогазах, а сцену надевания химзащиты писали через специальный биноуральный микрофон».

Трудное наследие ядерных программ является частью семейного опыта продюсера проекта — Елены Возмищевой: «Мой отец служил ликвидатором во время Чернобыльской аварии. Радиоактивность была частью моей жизни с самого рождения. От синей наклейки на моей больничной карточке с пометкой «Чернобыль», призывающей врачей внимательно следить за моим здоровьем, до детских воспоминаний о моем отце, страдавшем от мучительных головных болей».  

То же самое касается и жителей Сокола, но там радиация часто рассматривается лишь как фон для другого, «поистине значимого», исторического события – создания атомной бомбы. Многие из них по-прежнему разделяют идеи политики ядерного сдерживания. Это событие, в котором участвовали ученые секретной Лаборатории Б, составляют важную часть локальной идентичности.

Даже после закрытия лаборатории на ее территории остались радиоактивные следы. На протяжении нескольких лет проводились работы по ликвидации загрязнений, а относительно недавно здания, относящиеся к секретной лаборатории, были засыпаны землей — остался лишь корпус бывшего общежития. Местные жители знают, что на семи квадратных километрах территории Сокола находится семь ядерных захоронений, но это не мотивирует их покинуть это место.

«Как относиться к самим себе? Мы живем в этом закрытом городе, основная деятельность которого направлена на создание атомной бомбы. Атомная бомба — это же ведь разрушающая сила. Она же ничего созидать не может. Я у одного товарища слышала: «Я бы сегодня всех воинов отправил учиться, как строить отношения. С теми же Арабскими Эмиратами. Чтобы мы все жили в мире, дружбе. Чтобы мы не делили ресурсы. Потому что их достаточно». А я про себя же и говорю: «А мы-то как со своей атомной бомбой?».

«Я войну ненавижу... Так хочется, чтобы все закончилось. И чтобы мирно жили».

В системе личных воспоминаний работа учёных воспринимается как героический труд, основанный на жертвенности как центральной идее. Это мобилизующее чувство принадлежности вытесняет трагический опыт жителей Сокола, такой как радиационные заболевания и смерть, загрязнение окружающей среды, изоляция от остального мира, ограничения на передвижение, а также заброшенность и разрушение городской инфраструктуры из-за закрытия градообразующего производства. Опыт жителей долгое время оставался невысказанным, отчасти из-за закрытости поселка, требований соблюдения секретности производства, цензурирования и самоцензурирования. Кроме того, отсутствие альтернативных версий локальной истории еще больше способствовало этому молчанию. Не смотря на робкие попытки критического отношения к истории поселка, его жители по прежнему находятся в ситуации оправдания и целерационализации своего наследия.

— Думали о результатах, но не о своей жизни.
— Столько лет прошло. Как вы считаете, оно того стоило?
— Конечно. Конечно. Мы очень гордо идем с поднятой головой. Потому что мы причастны к этому. И наши родители. И мы. Все равно мы, понимаете, не могли выехать спокойно. Но мы этого не осознавали, конечно. Но мы все это... как должно быть. Но мы же работали на щит страны.
— [Вопрос, будет и по мнению информантки ядерная война]
— Нет, да не дойдет до этого. Нет. Нет. Это ж не дураки. Это не дураки. Нет. Это просто пугалки, что ли. Нет... Так что нечего бояться. Но у нас здесь красиво очень.

Особая ценность спектакля заключается в том, что он создает пространство разнонаправленной памяти: он отражает различные, часто противоречивые, взгляды. Как самой Аргенты, чья точка зрения развивается от романтизирующего взгляда на научную работу в «Разбросанных страницах» до нынешней более комплексной и неоднозначной трактовки своего опыта, сформулированной в интервью, так и жителей Сокола на свое наследие. Зияние между этими двумя нарративами маркировано переходами между «художественным» пространством пьесы, работой актеров, к живым голосам респондентов. Эти переходы сшивают воедино историзированное пространство прошлого с текущим настоящим, с наследием, которое не проходит, и которое, как метко замечает Елена Возмищева, «требует терапевтического внимания». При этом аудиопьеса избегает дидактичности и одностороннего повествования.

Как отмечают зрители, испытавшие опыт аудиопьесы, «в идеале — гулять по местам самому, чтобы никто не отвлекал. Тогда шум волн на озере звучит особенно глубинно, а мрачные шумы на фоне лишь усиливают ощущение одиночества в брошенных захламленных комнатах общежития. По телу бежит неприятная дрожь, будто каждым волоском на коже ощущаешь радиоактивный осадок».

После опыта аудиопьесы остается ощущение вязкой и прилипчивой меланхолии. Для слушателя сюжеты истории, накладывающиеся на современный вид поселка с живописной природой и жилыми домиками, неумолимо вызывают размышления не только о невидимых, как радиация, и «накрепко закрытых отсеках» прошлого, влияющих на настоящее, но и о будущем этого места.

С уходом из поселка производства многие жители обездвижены ощущением ресентимента и оставленности. Если раньше настоящее сообщества цементировалось крепким чувством сопричастности через патетические, героические и глорифицирующие смыслы своей профессиональной деятельности, то сейчас, когда это настоящее ушло, они все чаще вглядываются в утраченное прошлое с его достатком и процветанием, нежели моделируют сценарии будущего или разрабатывают новые смыслы собственной жизни.

В текущий момент часть помещения бывшего санатория (общежития), в котором происходят отдельные эпизоды пьесы, принадлежит Алексею Липатникову. Он проводит экскурсии по зданию и по экспозиции Павла Отдельнова «Звенящий след». Израненное временем строение после просушивания пьесы уже кажется близким и знакомым. И по-человечески очень хочется, чтобы у него было право на будущее. Проекты Уральской индустриальной биеннале провоцируют важные, в том числе экономические, изменения на территории, большую открытость места и внимание к его наследию. В общем-то, именно это внимание привело к тому, что в 2024 году на блокпост опять поставили людей для контроля въезда.

Во время премьерных показов жители активно участвовали в презентации. Вступая в диалог с теми, кто впервые посетил Сокол, они вели беседы и дискуссии о содержании спектакля, упомянутых в нем событиях и персонажах. К концу премьерного дня зрители, местные жители и творческий коллектив устроили неформальный ужин, где каждый мог поделиться своими мыслями после спектакля.

Когда команда проекта обсуждала пьесу с местными жителями, собравшимися за общим столом, стало очевидно, что это был всего лишь начальный этап на пути к новому производству смыслов — собственного существования «здесь» и «сейчас». Как отмечает Елена Возмищева, «в результате проекта для меня в очередной раз на первый план вышла способность искусства объединять людей, и этот пост-эффект иногда может быть более значимым, чем формирование свежего и / или критического взгляда на наследие. Спектакль, создав прецедент для медиализации травмы, стал отправной точкой для разговора с местным сообществом. А построение доверительных отношений с носителями опыта, становление союзниками — это первоочередные шаги в решении вопросов как трудного наследия, так и текущих социальных вызовов».

Колофон

Команда проекта:

Инициатор проекта — Анна Акимова

Режиссер — Дмитрий Зимин

Драматург — Ирина Васьковская

Звукорежиссер — Евгений Робенко

Композитор — Александра Костырева

Продюсер — Елена Возмищева

Персонажей озвучивали:

Аргента, 23 года — Валерия Газизова

Ида, 24 года — Анна Минцева

Симон, 27 лет, научный сотрудник, химик — Василий Бичев

Юра, 23 года — Ильдар Гарифуллин

Ирина Петровна, 39 лет, научный сотрудник отдела биофизики — Марина Савинова

Профессор, 60 лет — Борис Горнштейн

Потапенко, 55 лет, завхоз — Илья Андрюков

Чирков, 23 года — Игорь Кожевин

Толя Заборский, 23 года — Евгений Кондратенко

Директор объекта, 60 лет — Андрей Кылосов

Как самостоятельно испытать аудиоспектакль

В Telegram-канале проекта вы найдете карту местности и аудиодорожки.

Каждый эпизод спектакля привязан к точке на карте. Организаторы предлагают прослушать эпизоды в хронологическом порядке: от 1 к 9. Номер каждого эпизода объявляется в начале трека. Убедитесь, что услышанный вами номер совпадает с цифрой, указанной на карте рядом с вашим местоположением. Вы можете прослушивать эпизод, находясь в обозначенной точке или прогуливаясь неподалеку. Исключение составляет 5 эпизод спектакля — он предполагает прослушивание по дороге до следующего пункта, отмеченного на карте цифрой 6.

Можно воспользоваться картой с точками на Яндекс.картах. Протяженность маршрута составляет 2 километра.

Пожалуйста, будьте осторожны, когда идете по проезжей части в наушниках. Держитесь обочины и не теряйте бдительности.

***

Сокол является частью закрытого округа Снежинск, в котором действует пропускной режим. О посещении нужно уведомить администрацию города. Для этого нужно:

1. Скачать бланк для частных лиц или для организаций.

2. Распечатать его, заполнить паспортные данные, подписать и сфотографировать.

3. Отправить фото по адресу zonab@snzadm.ru за 2 рабочих дня до поездки. Если вы планируете свой визит в выходной день, лучше отправить уведомление не позже среды.

Для детей до 14 лет оформлять уведомление не нужно, но они могут посетить площадку только в сопровождении родителей.

Территория санатория является частным владением, поэтому перед поездкой Вы можете связаться и договориться о посещении с владельцем — Алексеем Липатниковым. Телефон Алексея: +7 902 860 32 21. Профиль Вконтакте.