Summer cold

Бывают дни, которые просто есть, проходящие мимо без слов, без событий и без эмоций. Счёт времени теряется, и так проходят недели.

Их лето не похоже на картинки и фото с пляжей, в нём нет места солнцу и смеху. Их лето — усталость, молчаливые разговоры, сигареты на крыше и толстовки в 30 градусов, лишь бы спрятаться от холода этого мира и от самих себя.

Они не виделись две недели, ни звонка, ни сообщения.

Джунхёк, к своему стыду, поначалу выдохнул с облегчением. Оно к лучшему, ни к чему ему эти игры с чувствами, не нужны ему эти привязанности. Но когда снова увидел Докчу, под кожей что-то снова начало зудеть.

Он стоял на остановке, в толстовке, отупело смотрел в асфальт, потирая запястья.

Джунхёк должен был пройти мимо, сделать вид, что не заметил, но не смог.

— Ну и где шлялся? — Сухо, будто ему на самом деле плевать.

Докча усмехнулся в привычной равнодушной манере, поднимая на него стеклянные глаза.

— В гостях у одиночества, тебе бы понравилось, там никто не врёт.

И Джунхёк не знает, что сказать. Потому что за этой фразой пустота, давящая и окутывающая с головы до пят.

После снова тишина, он не появляется на крыше, не заваливается к нему в квартиру, не пишет и не звонит.

Джунхёк всё равно каждый день приходит на крышу, обманывает себя, что просто привык, что здесь дышится легче, но почему-то каждый раз упрямо берет с собой две банки пива. Каждый раз поглядывает на дверь и каждый раз садится именно там, где они сидели рядом, в том положении, в котором рассматривать Докчу было удобнее всего.

Спустя еще несколько дней тишины. Он не выдерживает и пишет:

«Ты там живой?»

Ответ приходит поздней ночью:

«Почти.»

Джунхё не отвечает, убирает телефон под подушку и пялится в потолок, заснуть не получается.

Позже Докча всё-таки появляется, притихший, исхудавший, он ничего не объясняет, Джунхёк и не спрашивает. 

— Если исчезнешь ещё раз — я забуду, что ты вообще был в моей жизни.

Докча качает головой.

— Ты не сможешь, я же заноза в твоей красивой заднице.

И да, Джунхёк не сможет. Потому что уже поздно. Но Докче знать об этом необязательно.

Идут недели, Джунхёк то бросает, то вновь начинает курить, иногда на крыше в одиночку, иногда прямо в квартире, и плевать, что хозяйка запретила. Если Докча рядом, они курят вдвоём, молча, изредка обмениваясь долгими взглядами.

У Докчи появляются новые ссадины, происхождение которых он не объясняет.

Джунхёк делает вид, что не видит, а после выходит ночью на крышу и бьёт стену, не зная куда себя деть, не понимая, почему его так злят гематомы на теле этого придурка, бьёт, пока не перестаёт чувствовать руки от боли, и каждый раз после этого обессилено сидит на самом краю, скуривая, едва ли не половину пачки.

Докча часто остаётся у него на ночь, иногда живёт целую неделю. Джунхёк никак это не комментирует, не бросает едкие комментарии и уж тем более не выражает и слова против, слишком уж шаткая между ними атмосфера, одно неосторожное слово и всё рухнет.

Ближе к августу становится душно.

Дворы пахнут горячим железом и перегретым асфальтом. Под ногами хрустят высохшие опавшие листья деревьев. Всё размывается: дни, чувства, мысли, и собрать себя в кучу кажется невозможным. После дождей на улице совершенно нечем дышать, но им обоим почему-то холодно, оба почему-то продолжают ходить в толстовках, натягивая рукава до самых кончиков пальцев. Они всё ещё видятся, иногда через день, иногда каждый вечер.

Но между ними нет лёгкости, есть попытки быть рядом, и всё.

Джунхёк замечает, что Докча стал медленнее ходить. Шаг стал тяжелее, как будто нет больше смысла торопиться.

Он начинает говорить о вещах, которые раньше бы замял и отшутился.

— Ты никогда не думал уехать отсюда?

Джунхёк не отвечает, банально не знает что сказать, разумеется он думал, вот только какой в этом смысл? Ты можешь бежать без оглядки, менять страны и города, но от этого не изменится ничего, кроме окружения, он так и останется замкнутым и нелюдимым, просто будет хмуро смотреть в другом месте на других людей. 

За окном ужасный ливень, в квартире влажно и пахнет сыростью, они пьют пиво, сидя на полу, когда Джунхёк, отводя взгляд говорит: 

— Останься.

И Докча, впервые за долгое время, опускает голову. Стискивает зубы до скрежета и так и не произносит ни слова.

Ближе к концу августа, Докча вновь пропадает, Джунхёк находит у себя на подоконнике пачку сигарет, его любимых, с вишневым фильтром, и маленькую записку:

«Пощади стены на крыше, сломаются ведь ;)»

В тот вечер Джунхёк напивается, просто, от скуки, от безысходности, и потому что скучает. На улице темень, в голове белый шум. Он берёт телефон в руки и пишет лишь одно слово:

«Вернись.»

Ответа он так и не получает.

Тем не менее, Докча появляется на следующий день. Совсем тихий, бледный, с темными кругами под глазами и потерянным взглядом. Он заходит в квартиру как к себе домой, и просто садится рядом, даже не здоровается.

Джунхёк молча сгребает его в объятия, и Докча впервые за всё это лето выдыхает с облегчением. Джунхёк чувствует, как его мышцы, до этого напряженные, как натянутая струна, постепенно расслабляются, и его начинает бить мелкая дрожь. Он лишь крепче сжимает его и гладит по спине в утешающем жесте.

— Ты и правда заноза в заднице, — Шепчет Джунхёк, прижимаясь губами к виску Докчи.

— Тебе это нравится, — Констатирует Докча, — Иначе бы ты не просил вернуться.

Губы Джунхёк, впервые за это лето, трогает улыбка.

— Останешься?

— Останусь.