Сугроб Владимир Сорокин Ч.2
СибарисПрилетев в JFK, он позвонил родителям в Остин и сообщил, что женится.
Последующий за этим месяц погрузил Машу и Тодда в водоворот любовного безумия, заставив барахтаться в нём и их родных: после ежедневных звонков из Нью-Йорка Тодда Маше отец устроил ей истерику, крича, что его выгонят с работы. Маша объявила, что уходит из дома к подруге. Мать металась между ней и отцом. Валентину Маша сообщила, что их роман закончен. Отец Тодда брак с русской сдержанно не одобрил (сынок, на тебя свалится снежный ком чёртовых проблем), мать улыбалась, пожимая плечами; зато старший брат Грегори, с которым у Тодда были прохладные отношения, горячо его поддержал. Брат, ветеран Вьетнамской войны, антисемит, убеждённый, что еврейские коммунисты давно уже проникли в Белый дом, обладатель внушительного арсенала автоматического оружия и стрельбища, вдруг сам позвонил Тодду из Кэти с поздравлением, повторяя, что жизнь без большой любви – помойка (он сам недавно женился во второй раз), и приглашал братишку в гости: “Выпьем, потолкуем, постреляем”.
Было решено, что Тодд прилетит в Москву через месяц и они с Машей подадут заявление в загс.
Для обоих этот месяц тянулся как год.
Тодд, ведущий семинары по теории перевода в Хантер-колледже на Манхэттене, вспомнив вдруг Машу, замирал на полуслове, теряя мысль, вызывая усмешки студентов. На улице он тоже часто останавливался, цепенел, погружаясь в Машу, бросал ей фразу со своим “you know”, потом со вздохом или смешком брёл дальше. Маша же наоборот – чтобы не думать о Тодде, яростно отдалась учёбе; сидела в библиотеке, читая нужное и ненужное; ходила по музеям; записалась на модную ритмическую гимнастику. Она стала истерически активной, многословной, гиперобщительной, помогала другим, бегала, двигалась, делала разные дела. И только ночью, уставшая, проваливалась в Тодда. Засыпала, извиваясь от желания. Она пробовала мастурбировать, думая о его мраморно-веснушчатом теле, но это не помогло. Вообще не помогло.
И, как назло, Тодд ей не снился.
Месяц прополз каменной черепахой.
Наконец Тодд получил визу, тут же купил билет, позвонил, сообщил:
– Маша, Маша, всё! Сегодня поздно вечером я вылетаю из JFK. У вас уже будет утро! Завтрашнего дня!
– Я жду тебя, жду тебя, жду-у-у-у!
Бросив телефонную трубку, Маша запрыгала на месте, хлопая в ладоши, как девочка. И у неё привычно заныл низ живота.
“Месячные! – Она шлёпнула себя по бёдрам. – Всегда вовремя, мать вашу!!”
– Ну что за… – начала она с недовольным стоном и вдруг вспомнила про коробочку Тодда.
Она распечатала её ещё в день его отлёта. Это была коробка с синей этикеткой, полная американских тампаксов, упакованных в пакетики из тонкой бумаги. Коробка досталась Тодду нелегко. Чудовищный образ самодельной гигиенической прокладки сильно подействовал на него. Он пошёл в “Берёзку”, но тампаксами она не торговала.
“Здесь годами живут и работают американцы. Где их жены берут тампаксы?”
Загадка! Спросить было не у кого – его соседи, насколько он заметил, были французы и шведы. Постучаться к ним в дверь с таким вопросом? Бред…
“Может, в посольстве есть специальный магазин для сотрудников, торгующий такими вещами?” Телефон посольства у него был. Он позвонил. Ему сообщили, что магазинов в посольстве нет. Повесив трубку, Тодд подошёл к окну и недовольно забарабанил в стекло пальцами. Во дворе гуляла женщина в чёрно-белой, нерусской шубе. Вокруг неё с лаем прыгала лохматая собака. Тодд вспомнил пса из Лолиты, лапами радостно берущего аккорды на газоне. Этот пёс брал аккорды на снегу.
– What’re you yappin’ away like that for, y’lil’ fool! Actin’ like I don’t walk you each and every day! – послышалось сквозь приоткрытую форточку.
“Американка!”
Через минуту он стоял перед дамой, излагая ей метафизический вопрос: где в России можно купить тампаксы?
– Нигде! – честно ответила она и рассмеялась.
Она была среднего возраста, полной, русоволосой, с холёной кожей. Тодд пролепетал про свой “глупый звонок в посольство насчёт американского магазина”.
– Вы с ума сошли! Какой магазин?! Посольским совершенно плевать на наши нужды. Мы всё сюда завозим – лекарства, косметику, туалетную бумагу, шампуни, даже продукты. Попкорн для ребёнка жарим с мужем сами на кухне. Но у русских хорошая свинина, имейте в виду, если, конечно, покупать на рынке. А вот их говядину – не советую. Зубы сломаете.
– Знаете, мне нужны только тампаксы, – признался Тодд.
– Тампаксы? Ваша жена не позаботилась?
– Это для моей русской подруги.
– У вас роман с русской? – интригующе улыбнулась дама.
– Да. Роман, – ответил Тодд так, что улыбку сдуло с её холёного лица.
– Могу вам дать одну упаковку, – произнесла она, с интересом разглядывая рыжего гиганта.
– Мэм, вы очень добры, благодарю вас.
– Мы живём в третьем корпусе.
– А я вот в этом.
– Прекрасно! Пойдёмте к нам!
Дебора оказалась милой: дала Тодду упаковку тампаксов и бутылочку кленового сиропа.
И через месяц утром Маша вынула из этой коробки первый в её жизни тампакс, распечатала. Как его вставлять, она прочитала ещё раньше в инструкции на коробке. В ванной комнате подруги Лены она, вымыв руки с мылом, раздвинула половые губы, вставила себе во влагалище широкую часть картонного аппликатора и вдвинула внутрь тампакс узкой частью аппликатора, придерживая зелёную нитку пальцем. Осторожно вынула аппликатор из влагалища.
“Гениально и просто. Как шприцем!”
– Кто же это придумал? – пробормотала она, завернула пустой аппликатор в кусочек туалетной бумаги и убрала в коробку с новыми тампаксами: “ещё пригодится”. Выйдя из ванной, прошлась по однокомнатной квартире Лены (та уже уехала в свой МИСИ). Тампакс внутри почти не чувствовался. Даже совсем не чувствовался.
“Мой любимый позаботился обо мне… – подумала она, глядясь в зеркало платяного шкафа. – Он любит меня. А я – его…”
– Завтра, утром по нашему, он вылетает из Нью-Йорка, – сообщила она зеркалу. – Мой жених! Ты понимаешь, а?! Завтра!
Прижав ладони к зеркалу, она поцеловала себя. И ей сразу захотелось Тодда. Она сжала свои груди, выдохнула со стоном. “Опять будем пачкать простынки. Как же это… сладко!” Прикрыв глаза, она прижалась щекой к зеркальному стеклу.
– Милый Тодд, бери меня… сильно… – прошептала она, запотевая стекло дыханием.
Мысли о нём обездвижили её. Она стояла, сжимая себя за груди и прижавшись к зеркалу.
Но надо было ехать в уник. И сдавать чёррррртовы зачеты. Важные. Проклятые.
Оделась, взяла сумку и поехала.
Бесконечный день пробарахтался в зачётной жиже. Она сдала два, а последний, по марксистско-ленинской философии, самый противный, не сдала, записалась на пересдачу. В перерывах между двумя зачётами пообедала в университетской столовой. После третьего, неудачного, усталая, недовольная, поехала домой, к родителям. Тащиться к Ленке в Строгино не было сил. Уже стемнело, начинался час пик. В троллейбусе у неё закружилась голова и стало тошнить. Протиснувшись сквозь плохо пахнущую толпу, сошла возле универмага “Москва”. Её вырвало на снег едой из столовой.
“Ведь зарекалась там есть…” – с раздражением подумала она, села на холодную лавочку, зачерпнула снега и стала жевать его. Подошёл следующий троллейбус. Он тоже был набит людьми.
“Не поеду…” – решила Маша и побрела домой пешком по улице Губкина, потом по Вавилова.
Дом был уже недалеко, но каждый шаг давался с трудом: голова по-прежнему кружилась, и мутило, мутило, мутило… Еле дойдя до станции метро, присела на каменный парапет отдышаться. Снова зачерпнула снега и пососала его, приложила к вискам.
“Вот угораздило… в этой столовке готовят чёрт знает как… зареклась ведь… и снова пошла, как дура… там какой-то прогорклый соус был у тефтелей…”
Обедать в перерывах между занятиями Маша обычно ходила в кафе при Консерватории, а иногда они с подружками ездили на обед в ГЗ – главное здание Московского университета на Ленинских горах. Там была шикарная студенческая столовая. И очень дешёвая. А вот в здании журфака она была ужасной.
Она встала с парапета и побрела по знакомому пути. Здесь они шли с Тоддом, здесь она побежала к метро звонить, а он догнал её, как Тарзан…
Сумка с конспектами и учебниками тянула плечо, мысли путались, в глазах стало темнеть.
“Что ж я такое сожрала?”
Она зачерпнула снега с капота машины, слепила из него снежок, приложила ко лбу. Снег приятно холодил. Через сквер подошла к дому. Все три окна их квартиры горели.
Вошла в тёмный, пахнущий кошачьей мочой подъезд. Лифта не было. Из последних сил поднялась на третий этаж, открыла дверь своим ключом, ввалилась внутрь родного тепла, сбросила чугунную сумку с плеча на пол. Пьющий на кухне чай отец глянул на неё и отвернулся. Он продолжал дуться на дочь.
– Кто пришёл, что принёс? – раздалось знакомое мамино из спальни.
У Маши не было сил ей ответить. Её вырвало.
– Что, что такое? – Мать подбежала к ней.
– Мам, я отравилась в столовке, – выдохнула Маша и упала в обморок.
Врач скорой помощи задал Маше, лежащей на кровати, вопрос:
– Вы беременны?
– Нет, – ответила Маша слабым голосом.
– Точно? – наморщил он лоб.
– Дочка, ты скажи, если что, не скрывай, – посоветовала сидящая рядом мать.
– Мам, у меня сегодня месячные начались.
И снова её стало рвать в стоящий рядом с кроватью таз, рвать желчью.
– Пищевое отравление, – констатировал врач. – Сильное. Практически нитевидный пульс. Низкое давление. Госпитализировать надо вашу дочь.
– А может, обойдётся, доктор? – Мать сделала умоляющее лицо.
– Не обойдётся.
– Да полежит, пройдёт, – предположил хмуро стоящий рядом отец.
– Само не пройдёт. Она сознание теряет. С инфекцией не шутят. Осложнения могут быть, потом жалеть будет.
Машу повезли в Боткинскую больницу. В машине скорой помощи она дважды теряла сознание. В приёмном отделении её переложили на каталку и отвезли не в инфекционное, а сразу в реанимационное отделение, в зал, где лежало четверо тяжелобольных.
Хотя Машу уже больше не рвало, ей сделали промывание желудка, поставили капельницу. Вставляя ей мочевой катетер, медсестра заметила ниже зелёную нитку. Ей показалось, что та привязана к волосикам.
“Молодежь хиппует! – усмехнулась она. – Скоро бусы на письки начнут вешать…”
Отцу, приехавшему вместе с Машей, реаниматолог посоветовал ехать домой, а утром позвонить.
– Прокапаем, проколем, к утру станет лучше, не волнуйтесь. У вашей дочки здоровый организм.
Отец уехал.
Покатилась угрюмая, сосредоточенно-суетливая ночь реанимационного зала. Больных ввозили, увозили. Умер старик-сердечник. Потом ещё один больной с разрушенной алкоголем печенью. Маша лежала в забытьи под капельницей. Приходя в себя, вспоминала всё. Обрывочные мысли роились в сознании:
“…угораздило… вот угораздило… Тодд будет смеяться… так ты меня решила встретить, милая невеста тили-тили-тесто… you know… он летит уже… нет ещё… который час-то… почему такая слабость, господи… какие же сильные микробы… живут ведь себе в тефтелях с рисом… или в салате… в интернате… Ленка выросла в интернате… на биокарбонате… на Арбате… на шпагате… Маринка легко садится на шпагат… я так не могу… надо, Маша… заняться собой… танцы быстрые – это хорошо… крепкое тело… Тодду понравится… поправлюсь и станцую ему рок-н-ролл… милый Тоддик, прости дуру, прости… мы с тобой в загсе станцуем вместе… всем назло… как если повезло… и увезло… какого хера они меня сюда привезли… я бы дома отлежалась…”
Она теряла и теряла сознание. Кожа её посерела, лицо осунулось, нос заострился. Под утро подскочила температура до сорока и началась лихорадка. Реаниматологи обступили Машу. Старший врач щёлкнул пальцем пустой мочеприёмник:
– Анурия. Мочи нет совсем.
– Смотри, пятна на руках пошли.
– Петехия. Для пищевого всё это… как-то слишком круто.
Второй врач глянул в анкету Маши:
– Хроники нет, сердце, почки в норме.
– Здоровая девка. А? В чём дело? А?
– Миш, мы вкололи ей всё, что могли.
– Пульс еле прощупывается.
– Давление 70 на 40.
Запищал индикатор монитора ЭКГ.
– Она уходит, Миша! Сердце останавливается.
– Дефибриллятор, живо! Массаж!
Маше стали делать массаж, давя на грудину. Санитар подвёз столик с дефибриллятором. К посеревшей, покрывшейся синеватыми пятнами грудине приставили круглые электроды, дали разряд. Тело её дёрнулось. Сердце затрепетало, но снова стало угасать. Дали ещё разряд, ещё и ещё. И ещё. И ещё. И ещё.
Машино сердце останавливалось.
– Она уходит. Наташа, адреналин в сердце!
Сестра насадила на шприц страшной длины иглу.
– Полкуба на физрастворе.
– Да знаем… – пропела медсестра.
– Русалка ты наша! – Старший врач шлёпнул её по заду.
Сестра передала ему наполненный шприц. Прощупав рёбра Маши, он нашёл место, умело ввёл всю иглу, сделал укол. По Машиному тело пошли судороги. Врач вытянул иглу. Делали и делали массаж, меняясь. Маша дёргалась. Дрожь стала мелкой, словно на Машу полился невидимый сильный дождь. Пальцы ног её, у которых, как она давным-давно заметила, была “очень ехидная улыбочка”, задрожали мелкой дрожью. И перестали.
Машино сердце остановилось.
В это мгновенье в зоне регистрации пассажиров нью-йоркского аэропорта JFK широко шагающий, везущий за собой два чемодана подарков Тодд остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Эта стена сбила его. И он, как большое дерево, со всего своего роста обрушился на светлый гладкий пол. Очки слетели, далеко поехали по полу. Тодда обступили. Он был одет в длинную дублёнку с красным кашемировым шарфом; русская шапка-ушанка скатилась с его рыжей головы. Тело Тодда стало дёргаться. Решив, что это приступ эпилепсии, ему стали помогать, подложили шапку под голову, стали разжимать зубы. Но они и не сжимались, рот его, как и всегда, был полуоткрыт. По телу прошли судороги, и оно стало скручиваться вокруг своей оси, словно кто-то невидимый огромными руками взял Тодда за голову и ноги и стал выжимать, как мокрое бельё.
Дублёнка, шарф, плотные шерстяные брюки – всё стало скручиваться вместе с телом, пошло складками. Это было так необычно, что помогающие ему люди отпрянули. Тодда крутило вокруг оси. Руки его заплелись вокруг тела, ноги скручивались, из-под брюк показались полосатые носки. Тодд не издавал никаких звуков, глаза его были открыты. Подоспевшая бригада скорой помощи засуетилась вокруг него, но потом с ужасом отпрянула: Тодда скручивало, скручивало. Дубленка заскрипела и стала лопаться. Его подняли, положили на каталку и повезли. Его продолжало скручивать по дороге к машине скорой помощи. Продолжало скручивать и в самой машине. Сидевшие рядом врач и санитар с ужасом смотрели на это невероятное явление.
После остановки Машиного сердца старший врач реанимационной бригады раздражённо сплюнул воздухом, отошёл в сторону, достал из кармана пачку сигарет:
– Третий труп за смену. Классно работаем, чуваки!
Они стали решать, кому звонить родственникам и сообщить о смерти. Скоро наступала пересменка. Должна была прийти другая бригада, а с ней и завотделением. Решили подождать, чтобы он сам отзвонился родителям Маши.
И пошли в курилку.
Вернувшись, оформили сопроводительный лист для морга, тело Маши хотели накрыть, чтобы отвезти в морг. Но вдруг с этим посеревшим, покрывшимся венозными пятнами телом стало происходить что-то необычное. Оно стало пухнуть, словно его кто-то накачивал воздухом. Сестра с простынёй в руках и санитар, взявшийся уже за ручки каталки, замерли. Тело пухло, одновременно багровея.
– Эт чо такое? – пробормотала сестра.
Подошли врачи. Труп Маши наливался багровым, увеличиваясь. Врачи засуетились вокруг. Тело пухло. Никто из медиков не видел раньше ничего подобного. Они вызвали дежурного главврача больницы. Тот пришёл, глянул. И распорядился отвезти тело в свободный бокс до прихода начальства. Так и сделали.
Что же дальше случилось с телами Маши и Тодда? Они росли, увеличивались. Одно – в московской Боткинской больнице, другое – в Jamaica Hospital, что неподалёку от нью-йоркского аэропорта JFK. Машино тело распухло, побагровело, руки, ноги, голова – всё довольно быстро стало одной багровой массой, упругой, как резина; увеличиваясь, это приобретало сперва овальную форму, потом стало округляться; на теле образовались поры, из которых стал выделяться специфический, ни на что не похожий запах, сопровождаемый еле слышным звуком, напоминающим слабый, прерывистый выдох. Эти отдельные звуки, проистекающие из образующихся пор, слились в общий безумно странный хор, словно прерывисто выдыхали десятки людей. Кровать-каталка, не выдержав веса этого тела, рухнула под ним.
Тело Тодда скручивалось, увеличиваясь. Одежда на нём полопалась и отвалилась. Тело было белого цвета, с вкраплениями мелких рыжеватых пятен, которые от скручивания превратились в узкие полоски; ноги, руки закручивались вокруг растущего в длину и в ширину тела, слипшись с ним; голова тоже скручивалась, черты лица расплылись, рыжие волосы отпали; во время скручивания тело Тодда поскрипывало. Как и тело Маши, оно стало упругим, как бы резиновым.
В обеих больницах у тел взяли кусочки на биопсию. Быстрый анализ показал, что молекулы белков, аминокислот и углеводов непрерывно перестраиваются, тела обезвоживаются. Тела стали затвердевать, теряя прежнюю упругость, на ощупь уже напоминая пластик. Когда тело Тодда проломило стену, в госпитале была объявлена эвакуация. Тяжелеющее тело с трудом вынесли из госпиталя, погрузили на платформу, и грузовик в сопровождении медиков и полиции отвез его в бруклинский Форт Гамильтон.
Тело Маши из больницы изъяли сотрудники КГБ и отвезли в свой подмосковный исследовательский центр. Родителям сообщили, что их дочь умерла от отравления неизвестным веществом и её тело изъято из больницы для проведения исследований. На вопросы отца, когда им вернут тело, ему ответили, что после исследований тело будет кремировано и им вернут прах. Через пару недель сотрудник КГБ привёз им домой урну с обыкновенной древесной золой. Её и похоронили на Востряковском кладбище.
С родителями Тодда общались сотрудники ЦРУ, сообщившие им, что их сын в аэропорту был отравлен неизвестным веществом, по всей вероятности советского производства, и тело его находится на исследовании. Также было сказано, что в результате воздействия этого вещества тело потеряло антропоморфный облик, поэтому после исследований часть его будет кремирована и прах отдан родителям. Родители поведали сотрудникам, что сын летел в Москву, чтобы жениться на русской. Вскоре они получили запаянную урну с “прахом сына”.
С телами между тем происходили дальнейшие метаморфозы: они постепенно росли, но всё медленнее и медленнее, – и затвердевали. То, что было Машей, стало тёмно-красным шаром с круглыми порами; то, что было Тоддом, – вытянутым цилиндром молочного цвета, с узкими рыжеватыми складками. Химический, бактериологический и радиационный анализы этих образований не дали никаких результатов, кроме одного: неизвестное науке явление. По молекулярной структуре оба объекта всё больше напоминали ископаемые минералы: шар – гранит с примесями базальта, перлита, кремния и кварца; цилиндр – нефрит с вкраплениями мрамора, родонита, цитрина и опала.
В исследовательском центре КГБ объект Ш81 под кодовым названием “Пористая Маша” был помещён сперва в подземное хранилище, но позже – в специальный ангар, где он медленно рос; из круглых пор по-прежнему раздавались “выдохи”, сливаясь в непрерывный слабый хор, словно тысячи спящих людей выдыхали во сне. В ЦРУ вытянутый цилиндр NNNN, напоминающий лежащую мраморную колонну и прозванный сотрудниками “Скрученный Тодд”, находился в авиационном ангаре на одном из военных аэродромов. Он по-прежнему издавал скрипящие звуки, но всё реже. Радиационно и токсикологически оба объекта были безопасны.
К 1987 году шар стал уже диаметром 9,3 метра, цилиндр при длине 14,2 метра имел диаметр 2,1 метра.
Во время эпохального визита Михаила Горбачёва в США и последующего подписания соглашения по РСМД был поднят вопрос и о двух “странных объектах”. История любви Тодда и Маши, их бурных кратковременных отношений, была известна спецслужбам обеих стран. Было решено создать совместную комиссию из учёных СССР и США по изучению шара и цилиндра. Комиссия проработала почти год и вынесла совместный вердикт: неизвестное науке явление.
Во время ответного визита Рейгана в Москву в мае 1988 года после окончательного подписания договора по РСМД был также подписан протокол о передаче шара и цилиндра представителям мировой общественности, так как “двум сверхдержавам пора расставаться со своими секретами”.
Вскоре шар и цилиндр были выставлены на всеобщее обозрение в Париже. Затем их отправили в стокгольмский центральный парк Кунгсан, где они находятся до сих пор. Рост их практически замедлился, нынешний диаметр шара – 23,2 метра, длина цилиндра – 36 метров, диаметр – 5,4 метра.
Сразу после демонстрации миру этих объектов было создано “Общество Маши и Тодда”, всячески помогающее влюблённым парам. Историю романа Маши и Тодда узнали миллионы; их столкновение на катке и падение в сугроб стало мемом. Многие пары сознательно повторяли это. Фотографии лежащих в сугробах влюблённых печатались повсюду.
Также в скором времени образовалась англогерманская музыкальная группа “Masha&Todd”, активно использовавшая звуки, издаваемые шаром и цилиндром. Их первый альбом “Snowdrift” в стиле геро-транс-хаус был положительно оценён критикой, а сама композиция “Snowdrift” с марокканским вокалистом Обоморо поднялась до седьмого места в британском хит-параде и до двенадцатого – в американском. Клип с Обоморо в образе зелёного ангела, порхающего над заносимыми метелью шаром и цилиндром, постоянно крутили музыкальные телеканалы. С этим Обоморо через три месяца после выхода альбома произошло следующее: 31 декабря 1989 года он присутствовал на новогодней вечеринке в лондонском ночном клубе “Fridge”. Пёстро разодетая публика выпивала, курила и танцевала. Когда диджей поставил “Snowdrift”, все зааплодировали Обоморо, расступились, он запрыгнул на подиум и стал танцевать. Он не только обладал оригинальным голосом, но и был прекрасным танцором. Поначалу всё шло хорошо: Обоморо танцевал, все хлопали, одобрительно покрикивая. Но вдруг в движениях его тела появились странности: оно словно стало терять скелет, превращаясь в движущуюся под музыку плоть. Сперва это вызвало восторг у подвыпившей и покурившей публики – овации, крики и свист наполнили пространство клуба. Но постепенно хлопки и свист стали стихать: посередине клуба танцевало что-то всё меньше и меньше похожее на человека, не совсем человек, а как бы мягкий мясной человек. Обоморо стал повторять три движения, формально напоминающие три заглавные буквы латинского алфавита: I, J и S; он становился прямо, потом ноги его резко выгибались назад, как резиновые, затем он весь изгибался, горбя плечи, шею и голову, и в форме буквы S быстро, с нечеловеческой пластикой двигался по подиуму. И это нечеловеческое движение заставило публику оцепенеть. Многие сразу протрезвели. В пластике Обоморо проступило что-то зловещее, доселе невиданное. Его приветливое, улыбчивое, всем хорошо уже известное ангельское лицо тоже изменилось: черты его словно сползли со своих мест, превратившись в неопределённую массу. Публика попятилась, раздались возгласы ужаса. На подиуме танцевало нечто. И люди бросились к дверям, давя друг друга. Вскоре клуб опустел. Убежали все – официанты, охрана, диджей. На полу в глубоком обмороке лежали две девушки и один мужчина; в углу сидела, обнявшись и хихикая, сильно обкурившаяся пара. Музыка же продолжала звучать. Обоморо спрыгнул с подиума и в виде буквы S двинулся к выходу. 31 декабря 1989 года, в 23:23 по местному времени, он вышел из клуба “Fridge” на ночную Брикстон-Хилл.
Но это уже совсем другая история.