Сугроб Владимир Сорокин Ч.1

Тодд был большой и громкий. В нём всё было большое и сразу громко заявляющее о себе: рост (2,04), лицо (белое, с россыпью рыжих веснушек, тяжёлым подбородком, толстыми очками, мутно-голубыми глазами, мясистыми, всегда полуоткрытыми влажными губами), голова (рыже-вихрастая, массивная, с выпуклым лбом и тяжёлыми мочками ушей), руки (длинные, с угрожающе толстыми локтями, с огромными, тоже веснушчатыми пальцами), ноги, вернее – ножищи в замшевых ботинках чудовищного размера. У этих ножищ, точнее, у пальцев ног было тоже громкое выражение, как заметила Маша в их первую ночь. Она с детства поняла, что у пальцев человеческих ног есть, как и у лиц, своё выражение. У пальцев рук – нет, а у ног – есть! Поэтому все и прячут эти пальцы в носки. Белые гигантские пальцы ног Тодда, с выпуклыми розовыми ногтями, слегка покрытые рыжими волосами, тоже были громкими, особенно средние пальцы, громогласно лезущие вперёд.

А уж голос Тодда… Он гремел в двухкомнатной советской квартирке Машиных родителей так, что замирали соседи за нетолстыми стенами. Хотя это был и не бас, а просто высокий голос, часто срывающийся на фальцет. Бабушкины вазы звенели от него.

Но самой громкой была улыбка Тодда. Когда его влажные губищи расползались, обнажая белые, оччччень здоровые зубы и мясистые десны, пространство вокруг словно раздвигалось, наполняясь чем-то новым, иностранным, и советские люди со своими вечными страхами и опасениями цепенели от этой громкой демонстрации чужой свободы.

– Не хохочи, это признак глупости! – учили Машу в семье и школе.

А Тодд хохотал, брызжа слюной и откидывая назад свою рыжую голову, хохотал так, что мама с папой неловко переглядывались. Но уж глупым он точно не был: его в очередной раз наняли в качестве переводчика для сделки по продаже партии высокоточных американских металлорежущих станков. Сделка завершилась удачно, босс с юристом и секретаршей сходили в Большой театр на “Лебединое озеро” и улетели к себе в Детройт, а Тодд остался на неделю, “чтобы посмотреть Москву”, в которой он был впервые. Друг его друга-слависта, живущий в Москве и пишущий репортажи для американской прессы, уехал с женой в путешествие по Сибири, оставив Тодду пустую квартиру в доме для иностранцев на Кутузовском проспекте. В Ленинграде Тодд бывал неоднократно: восемь раз – переводчиком на таких же сделках и дважды – студентом, когда учился на филфаке Стэнфорда. А в Москве – ни разу.

Машу он встретил на катке в парке Горького и влюбился сразу. “Gorky Park” – так назывался американский бестселлер, вышедший недавно, и в самолёте рейса Нью-Йорк – Москва 4 декабря 1981 года Тодд прочитал его, “готовясь к загадочной Москве, столице Красной Утопии”. Детектив про бесстрашного следователя Ренько, прекрасную Ирину, коварного кагэбэшника Приблуду и алчного Осборна он, филолог-славист, счёл слишком попсовым. Но парк Горького его возбудил. Не умея толком даже стоять на коньках, он отправился туда на каток. И въехал в Машу, как самосвал в легковушку. Они упали в сугроб, как в романе романа. С сугроба всё и началось.

Маша была привлекательной, стройной, с широкими плечами, живым лицом и большими тёмно-зелёными глазами; кончала престижный журфак МГУ, куда поступала дважды. Родители её происходили из московской технической интеллигенции. Она уже неплохо знала английский, а Тодд прекрасно говорил по-русски, хоть и с сильным американским акцентом. Он родился и окончил школу в Остине, где его отец торговал немецкими автомашинами, а мать со своей сестрой-художницей делали необычные ювелирные украшения и продавали их в салоне на главной улице города.

Первая ночь Маши и Тодда прошла в той самой квартире на Кутузовском. И в этой большой четырёхкомнатной квартире были белые стены, что для советского человека уж совсем непривычно и даже как-то… неприлично (это же только в больницах бывает!). Все вещи тут были иностранные, по-иностранному пахло всё. А в ванной комнате стоял фантастический американский унитаз, всегда наполненный водой. Рядом с ним сверкало загадочное биде.

В тот вечер они опять катались в парке, Маша учила Тодда. Но легче было научить фонарный столб. В Стэнфорде Тодд занимался греблей. Они замёрзли и охрипли от хохота…

Своими огромными ручищами Тодд зажёг две толстые свечи, откупорил бутылку французского вина, где на этикетке темнел старинный замок, разлил тёмно-рубиновый напиток по непривычно большим и идеально чистым бокалам, и они стали пить и говорить, сидя на иностранном серо-чёрно-красном диване.

У Тодда до Маши была подруга в университете, тоже довольно высокая, но потом ушла от него; позже, когда он учился в аспирантуре, тоже была подруга. Но их связь снова кончилась ничем. И у Маши было два романа. Первый завершился быстро; второй, со студентом-медиком Валентином, любителем травы и тяжёлого рока, тлел уже полтора года, готовясь погаснуть. Тодд свалился на Машу, как американская секвойя. Маша поняла, что понравилась ему, но сама… в общем… ей было пока непонятно, что будет с этим громким Тоддом и как. Но было необычно и интересно.

“Посмотрим, – сказала она себе. – Посмотрим…”

Вино их согрело и быстро опьянило. Тодд не предложил никакой закуски. У него её и не было: хозяева оставили холодильник пустым. Утром Тодд выпивал две чашки чёрного кофе, съедая с ними два огромных куска советского белого хлеба, намазанные один – арахисовым маслом, а другой – клубничным джемом, привезёнными с собой; обедал он в городе где придётся, вечером пил пиво с чипсами или чай с советскими пряниками, которые полюбил ещё в Ленинграде.

После второго бокала Тодд вдруг резко замолчал, окаменев. На мраморных щеках его проступили красные пятна. Он взял Машину руку. В его длани она смотрелась рукой ребёнка.

– Маша, ты очен мнэ нравишся, – произнёс он и добавил: – Очен!

Его влажные, раскрасневшиеся от вина губы раздвинулись, и громкая полуулыбка озарила иностранный интерьер.

Не ответив ничего, Маша в упор разглядывала лицо Тодда. Его пальцы сгребли с этого лица очки. Глаза его сразу стали больше и не такими мутными. Лицо приблизилось, заполняя гостиную. Большие влажные губы Тодда накрыли Машины губы. Они стали целоваться. Для Маши это было трудновато, губы великана ей ещё не встречались. Изо рта Тодда пахнуло пустым желудком.

– Маша, можьно? – раздалось у неё в ухе.

Ковш его ладони бережно накрыл её грудь, обтянутую мохеровым свитером.

– Да, – ответила она.

В постели, после объятий и влажных, громких поцелуев в её грудь и плечи, он потянул с неё трусики:

– Маша, можьно?

– Я сама. – Она положила свои детские руки на его ковши.

И честно призналась:

– Тодд, у меня кончаются месячные, это… ничего?

– Меся…чные? А, мэнструация? – вспомнил он.

– Ну да… совсем там… немного крови. Не помеха?

– О, нет, нет, – понял он и радостно закивал гигантской головой. – Это совсем не помэха, это нормално, нормално!

Маша стянула трусики вместе с их содержимым: самодельной гигиенической прокладкой, которые ежемесячно изготовляли миллионы советских женщин, ногой сбросила трусики с кровати. Тодд стянул с себя полосатые трусы и при свете всё тех же двух толстых свечей, перенесённых в спальню, Маша увидела его член – большой, белый, как и лицо Тодда. И рыжие волосы в паху.

Ненадолго он сгреб её в объятия, громко и влажно целуя, потом стал неловко искать дорогу в сад наслаждений. И Маша помогла её найти. Сильно и глубоко он вошёл. Поднявшись над ней на руках, застонал, закинув голову, и замер.

“Сфинкс”, – подумала Маша.

Он же ожил, обнял её, бережно поворачивая на бок. Маша увидела большой кадык сфинкса.

Тодд был опытен в постели, секс ему нравился. Но как он ни старался, Маша не кончила в их первую ночь. А он трижды впрыскивал в её лоно свою сперму, сжимая Машино тело в белых и прохладных ручищах и мыча ей в голову:

– Маше-е-е-енка… милая Маш-е-е-енка…

Маша проснулась рано утром и стала собираться. Раскинувшийся по всей двуспальной кровати Тодд открыл глаза:

– Машенка… ты… уже… торопишься?

– Да, увы. Мне к полдесятому в уник, надо домой успеть заскочить.

Стоя голой, Маша застегнула на себе лифчик и стала искать глазами свои розовые трусики на синем ковре. Но их нигде не было.

Тодд сел на кровати, обнял Машу, прижался лицом к её груди. Она погладила его голову.

– Это плохо, шьто ты торопишься.

– Прости, милый.

– Ты… тебе было хорошо?

– Очень. – Она поцеловала его в рыжие вихры.

Они пахли обычным парнем, не по-ино-странному.

– Ты… шьто ты делаешь сегодня?

– Вечером – ничего.

– Мы сходим куда-то… ну, you know… поужинать?

– Да, да. Куда хочешь. Можно в “Шоколадницу”.

– Лучше в “Метропол”.

– “Метрополь”? А меня туда пустят? – Она оглядывала ковёр. – “Ну где же они… чёрт…” – Пустат, пустат, you know! Обязателно! Иначе им будет очен плёхо!

Он произносил своё частое “you know” как “и-now”. “«И сейчас», – переводила мысленно Маша. – Все американцы живут «здесь и сейчас», а мы все в мечтах живём…”

Иностранный интерьер и ночь с американцем подействовали на неё. В голову полезли новые мысли. “Как бы и в Штатах побывала…”

Но трусики пропали. Она ходила по спальне, приседая, заглядывая под кровать. Тодд сбегал в гостиную за очками, вернулся – белый голый гигант в очках, мощно присел, треснув коленом, и тут же:

– Вот, Машенка!

Подцепив с пола трусики огромным пальцем, он протянул их ей.

– Ой! – воскликнула она, взяла. – Что значит вовремя очки надеть!

Они рассмеялись.

Из трусиков выпала самодельная прокладка со следами крови. Тодд тут же поймал её.

– И это ещё… – Маша смутилась, схватила, глянула на их ложе первой ночи и заметила там красные пятна на простыне.

– Ну вот… – Она пожала плечом. – А думала, что всё закончилось… дурёха…

– Это… нормално! – Тодд опустился перед ней на колени и обнял. – Маша, ты… ты просто, you know… не-ве-роятная!

– Насвинячила твоему другу…

– Ты очен… очен не-ве-роятная!

Он сильно прижал её, целуя в грудь, ключицы, шею. Потом поднял вверх и встал с колен. Маша повисла под потолком, рядом с иностранной люстрой, с трусиками в левой руке и с прокладкой в правой. “Так высоко меня ещё никто не поднимал…” Тодд смотрел на неё снизу. У него было какое-то новое лицо. Она вдруг увидела другого человека. Другой Тодд. И ей захотелось с ним в постель.

“Ехать надо…” – вспомнила она с досадой и шлёпнула трусиками по люстре.

Тодд опустил её на ковер. Она натянула трусики, зажала прокладку в руке:

– Милый, где здесь помойное ведро?

– Что? – не понял он.

– Мне надо выбросить.

– Я выброшу. – Он потянул ладонь.

Она помедлила секунду, потом положила прокладку на эту ладонь, как на тарелку:

– Вот.

Смятая, с запёкшейся кровью прокладка выглядела убого. Кусок ваты торчал из сложенного вчетверо бинта.

– Это у вас… так?

– Это у нас так! – Маша стала одеваться.

Тодд поднёс ладонь к лицу и взглянул на прокладку, как учёный на диковинное насекомое.

– Интересно? – Маша натянула свитер, вытряхнула из ворота свои каштановые волосы.

Она вообще не была стеснительной.

– You know, необично. Очен.

– А у нас обычно.

– Странная конструкция. Очен.

– Самодельная.

– Как?

– Ну, я сама это сделала. И делаю каждый месяц.

– Почему? А… аптека? Купить?

– Там есть только вата и бинт.

– А тампакс?

– Что?

– У вас можьно купить в аптеке тампакс?

– Там…пакс? Впервые слышу. Это что… для менструации?

– Да. У нас все женщины покупают тампакс. Очен удобно.

Натянув колготки и джинсы, она подошла к нему. Бросив прокладку на пол, он обнял её:

– Маша, мы сегодня вечером…

– Обязательно.

Она смотрела в его лицо: мутные глаза за толстыми линзами очков, полуоткрытые влажные губы, мраморная кожа с россыпью веснушек, тяжёлый подбородок с тремя прыщами, увесистые мочки ушей. Всё было замечательным. Даже очень замечательным.

Огромный, рыжий, странный. Иностранный.

“Хочу!”

Забежав домой позавтракать и взять портфель, Маша поехала на вторую пару, всё-таки опоздав на первую. За завтраком рассказала родителям и живущему с ними дедушке, что заночевала у подруги. А с Тоддом просто покаталась на коньках. И сообщила, что решила пригласить его в гости. Родители, с которыми у неё были хорошие отношения, переглянулись, но ничего не сказали.

– Американца? В гости? – закричал глуховатый дедушка и рассмеялся, обнажая прокуренные редкие зубы. – В наши времена, Машутка, за такое полагалось – во!

Он скрестил по паре узловатых пальцев в решётку.

– Пап, слава богу, сейчас не Сталин, а Леонид Ильич, – серьёзно ответила деду мама. – Приглашай, Маш, конечно. Я пирог с рыбкой испеку. – А он немецкий знает? – спросил папа-металловед, гася окурок. – По-английски я ни бум-бум.

– Зато я – бум-бум… – Маша жевала блинчик с творогом, запивая кофе. – Пап, он прекрасно по-русски шпарит. Лучше, чем ты по-немецки. Тодд… ммм… отличный парень. Умный, образованный. Вам понравится. Всё! Я понеслась!

Она вскочила, дожёвывая.

– А кроме виски твой Тодд что-то употребляет? – спросил папа.

– Папочка, избавляйся от стереотипов, – произнесла Маша модное слово и побежала к вешалке.

– Водку будем пить, – серьёзно сообщил отец матери.

Проводив Машу, голый Тодд снял с кровати окровавленную простынь, отнёс в ванную комнату, засунул в стиральную машину. Вернулся в спальню, поднял прокладку, побрёл на кухню, разглядывая. На кухне сел на стул и склонился над прокладкой. Развернув заскорузлую от крови марлю, он обнаружил внутри кусок ваты.

“И это делает каждая женщина? Ежемесячно? Каменный век… – подумал он. – И какого чёрта у них этого нет в продаже?! Вот почему, а?! Ведь запускают космические корабли! Загадочная страна…”

С Машей они встречались ежедневно, ночи проводили у него. И с каждой ночью им становилось всё лучше вместе. И совсем не хотелось расставаться. Только один раз, когда Тодд пришёл на ужин к Машиным “предкам”, они решили не ночевать у Тодда – назавтра он утром улетал в Нью-Йорк. Но этого им не хотелось. Просто очень не хотелось.

Тодд подарил Маше прелестный тонкий свитер, купленный в валютном магазине “Берёзка”, духи “Poison” и одну коробочку, которую попросил распечатать после его отъезда. Маша подарила ему пластинку “По волне моей памяти”, палехскую матрёшку и “Мастера и Маргариту” Булгакова.

После шумного ужина у родителей с водкой, электросамоваром, пирогами и пением под гитару русских и американских песен (играл Машин папа, Тодд оказался катастрофически немузыкален), Маша пошла провожать Тодда к станции метро. Шёл снег. Горели окна в кирпичных и панельных домах. Они шли, молча взявшись за руки. Ни ей, ни ему ничего не хотелось говорить. Каждый шаг давался с трудом, движение их к метро замедлялось. И когда сквозь снежную пелену закраснела буква “М”, Маша остановилась, прижалась к Тодду.

– Нет, нет… нет… – забормотала она в его американскую куртку.

Тодд присел на корточки, обнял Машу, притянул к себе.

– Нет, нет, нет, – повторяла она.

– Машенка… – промычал он.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал.

– И я не хочу.

– Не уезжай, прошу тебя!

– Машенка, мне надо. Работа. Я приеду скоро. Визу дадут. Обязатэлно. Обязатэлно!

Он встряхнул её.

– Не уезжай, не уезжай… – бормотала она, мотая головой.

– Машенка.

– Ну не уезжай…

Они замерли, обнявшись. Потом вдруг Маша резко высвободилась из рук Тодда и побежала к метро. Не поняв, раскрыв рот, он приподнялся с корточек. В очках у него отразилась красная “М”. Он бросился за Машей огромными прыжками и легко настиг. Но она, отмахнувшись на бегу, сбежала вниз по запорошенным гранитным ступеням входа метро “Академическая”, бросилась к телефону-автомату, срывая перчатки, сунула две копейки в холодную металлическую щель, набрала свой номер. Подошёл отец.

– Пап, маму позови, – пробормотала Маша.

– Чего стряслось? Ты где?

– Ничего. Маму позови, bitte!

Подошла мать.

– Мам, знаешь, я сегодня решила опять навестить… – решительно заговорила Маша, не глядя на возникшее рядом лицо Тодда.

– Ленку-пенку? – рассмеялась мать. – Теперь это так называется?

– Да, так. В общем. Я приеду завтра.

Маша повесила трубку. Повернулась к Тодду.

Их прощальная ночь оказалась слишком короткой. Насмешливо короткой. Словно жалкий свечной огарок. Время сжалось, минуты стали секундами. Они бурно погружались друг в друга, шепча признания и бормоча исповеди, стоная и вскрикивая, потом проваливались ненадолго в забытьё, потом снова скатывались в объятья, как в море.

Но проклятые ручные часы Тодда всё же запикали в 6:00.

Маша дёрнулась, вскрикнув “нет!”, но потом вдруг отпрянула, села на край постели спиной к Тодду. Он приподнялся на своих ручищах.

– Я не поеду в Шереметьево, – произнесла она, не оборачиваясь.

И снова повторила зло:

– Я! Не поеду! В Шереметьево!

Недолго побыв рыжим сфинксом, он подполз к ней, обнял, прижался носом к ложбинке внизу спины. Они замерли на несколько минут. Потом начался молчаливый кошмар одевания и сборов.

Такси увезло Тодда в Шереметьево. Маша поплелась к себе домой. В университет не пошла, разделась, рухнула в постель. И провалилась в яркий сон:

Она девочка, в бабушкиной квартире залезла в платяной шкаф, сладко пахнущий нафталином, огромный, полный платьев и белья. Роясь в ворохе вещей, она находит синие плавки отца, купленные им в командировке в Польше, красивые плавки с тайным кармашком внутри, который, как объяснял папа, для ключа или мелочи. Оттянув молнию на кармашке, она обнаруживает там не ключ и мелочь, а фотографию мальчика. Это – Тодд, хотя он не рыжий, а с совсем с другим лицом. Он говорит ей одну быструю фразу по-английски, но она совершенно не понимает её, он повторяет и повторяет, наконец, она догадывается, что должна пойти на какой-то американский вокзал, чтобы встретиться с ним, потому что там будет что-то важное, но если она опоздает, его увезут навсегда. Она идёт, бежит по пустынным московским улицам, понимая, что опаздывает, бежит, ищет этот вокзал и наконец находит его в каком-то некрасивом, старом, обшарпанном здании, входит внутрь и оказывается в огромном американском вокзале, полном хорошо одетых, пахнущих духами и сигаретами американцев с чемоданами и сумками, идущих, спешащих, курящих, говорящих; в вокзале пахнет Америкой, она понимает, что это специальный американский вокзал в Москве, здесь всё американское – киоски, лавочки, мороженое, напитки, поезда на перронах, даже голуби какие-то белые и большие. И здесь очень чисто. Держа в руках фотографию, она начинает искать по ней мальчика в движущейся толпе, всматривается в толпу и в фото, но лицо на фотографии меняется, черты лица мальчика плывут, она понимает, что не сможет найти Тодда, спутает его с другими. И вдруг её обнимают сзади. Она оглядывается. Сзади стоит огромный худой старик в очках. Это Тодд. Он стал ещё выше! Он поднимает её и несёт. Она видит совсем рядом его узкое лицо, огромное, морщинистое, дряблое, полуоткрытый рот с пожелтевшими зубами. Он несёт её, тяжело дыша, поднимается по ступеням на площадку-возвышение, где стоит огромная кровать, усыпанная лепестками роз. Тодд ставит её на кровать и, тяжело, по-стариковски дыша, произносит: “Get undressed!” Она оглядывается: толпа американцев со своими чемоданами подходит к возвышению и обступает его. “Get undressed!” – повторяет Тодд нетерпеливо и сам начинает снимать с себя старомодную, затёртую одежду огромными трясущимися руками. Маша понимает, что они уже поженились и что это их первая брачная ночь. Она раздевается догола и стоит на огромной кровати голая. Американцы со своими чемоданами и сумками молча смотрят на неё. Но Маше совершенно не стыдно. “Я уже жена! – гордо думает она, – Смотрите!” Раздевшись, Тодд со старческим кряхтением забирается на кровать, ложится навзничь. “Маша, иди ко мне!” – говорит Тодд по-русски и берёт её за руку. Она забирается на Тодда, раздвигает свои ноги и садится на его огромный член. Тодд лежит, тяжело, по-стариковски дыша, совсем не двигаясь, Маша понимает, что ему очень трудно, что она, его жена, теперь, когда он так состарился, должна всё делать сама, она двигается, двигается, ей становится хорошо, очень хорошо, ужааасно хорошо, несмотря на то, что Тодд такой чудовищно старый и немощный, но почему, почему он так быстро состарился?! это так несправедливо, это так страшно и бесповоротно, теперь у него впереди только смерть, но он такой хороший, родной, она так любит его, несмотря на эти морщины и дряблые, трясущиеся руки и беспомощный рот, она двигается, двигается, двигается, ей дела нет до этих американцев, что смотрят на них с Тоддом, ей плевать на их перешёптывания и двусмысленные улыбки, ей очень хорошо, ужасно хорошо, невероятно хорошо, она любит его, очень любит, навсегда любит, навеки любит, любит очень, очень, очень…

Маша проснулась от оргазма. Она впервые кончила во сне. Подняла голову и почувствовала слёзы на щеках.

В самолёте Тодд, несмотря на утро, заказал себе двойной скотч со льдом. Прихлёбывая виски, он смотрел в иллюминатор. Было безоблачно. И белая, с извилинами тёмных рек Россия проплывала внизу. Солнце поблёскивало на льду этих замёрзших рек. Пейзаж загадочной северной страны завораживал. Но оживающая в пространстве памяти Тодда Маша затмевала этот пейзаж. Чем больше он пил, тем ярче проступала Маша – её движения, фразы, смех, бормотание, руки с тонкими быстрыми пальцами, её резкие, детско-насмешливые наставления на катке, хохот на морозе, серьёзные монологи во время прогулок, делающие её лицо напряжённо-отчуждённым, грудь, освобождающаяся от лифчика, песня под отцовскую гитару, во время которой она, глядя мимо людей, морщилась и мучительно кривила красивые губы, её бесшумно-настороженный, очаровательный ночной проход в ванную комнату, всхлипы во время оргазма, её та самая стремительная пробежка к телефону-автомату и, наконец, её шепот в темноте “люблю тебя!”.

Вскоре Машино лицо полностью накрыло пейзаж. Тёмные реки и белый снег исчезли.

– И какого чёрта я улетел? – спросил себя Тодд, резко приподнялся с опустевшим стаканом, теряя лёд, шагнул в проход между креслами и встал столбом.

Ему захотелось спрыгнуть вниз или развернуть этот самолёт назад.

Подошла стюардесса, взяла стакан из его руки:

– Вам повторить?

Тодд молчал, глядя сквозь неё.

– Я идиот, – пробормотал он.

– Что, простите?

– Я и-ди-от! – громко сообщил он стюардессе и рассмеялся.

– Так, вам повторить? – бесстрастно улыбнулась стюардесса.

– Ну… – Он оперся руками о спинки кресел, становясь птеродактилем, вздохнул, наморщил огромный лоб и серьёзно произнёс: – Нет!

Ч.2 — https://telegra.ph/Sugrob-Vladimir-Sorokin-CH2-02-09

https://fantlab.ru/work1610612