Судьба

Июльское пекло, несвойственное для дождливого Петербурга, выживало горожан из душных квартир и мощёных улиц. Императорское семейство, изнемогая от зноя, решило покинуть столицу. Николай с домочадцами перебрался в царскосельскую резиденцию. Здесь, в тени ветвистых деревьев, у прохладных вод прудов, дышалось легче, и вольный ветер приносил долгожданную прохладу. Облегчение снизошло и на государя, и на его семью, и даже на шефа жандармов, которого в приказном порядке выдернули из столицы с мотивировкой, что Александр Христофорович «окончательно задохнётся в пыли и духоте кабинета». Бенкендорф, поначалу отбивавшийся от этой чести, упирался и протестовал: «Ежели Вы, Ваше Величество, покидаете столицу и меня с собой забираете, на кого же Вы её оставляете?!» Прямого ответа Николай не дал, лишь царственным росчерком начертал распоряжение о переводе графа в Царское Село. Против документа, скреплённого высочайшей волей, Бенкендорф оказался бессилен.

Теперь же, сидя в просторном кабинете перед распахнутым окном, в которое врывалась неукротимая зелень лета, ласковое солнце и свежий бриз с пруда, Александр Христофорович находил идею государя не такой уж и скверной. На свежем воздухе работа спорилась, принося неведомое ранее удовольствие, чему жандарм был несказанно рад. Однако что-то нарушало эту идиллию: излишняя суетливость и перешёптывания прислуги. Девушки и женщины кружились в вихре радостного возбуждения, несвойственного простому люду, а звонкий смех наполнял коридоры Александровского дворца, отвлекая от государственных дел, но не раздражая, а скорее разжигая любопытство. Не выдержав, после очередного раската безудержного хохота, Александр Христофорович тихонько выглянул в коридор и встретился взглядом с юной служанкой, которая, испуганно ойкнув, прикрыла рот зеркальцем, позаимствованным с каминной полки.

– Отчего такое веселье, сударыня? – произнёс мужчина, выйдя в коридор. На лице его читалось лишь искреннее любопытство.

– Ваше Высокопревосходительство, – запинаясь, начала она в поклоне; видно было, что обращение далось ей нелегко, – так ведь Купала сегодня! – Александр Христофорович лишь вопросительно приподнял бровь, не понимая, что может быть весёлого в старославянском празднике. Заметив его недоумение, девушка тихонько продолжила: – праздник такой… на суженого гадают, венки по воде пускают, через костёр прыгают… Неужто не слыхали?

– Слыхал. Оттого такая суетливость?

– Всё так, Ваше Высокопревосходительство. Все девки со двора, – крестьянский говорок, словно колкая соломинка, царапнул слух, – нонче собираются, с закатом на пруд пойдём, гадать. Надо бы до того все дела обершить. Только прошу, батюшке-царю ни словечка! Браниться станет…

Бенкендорф усмехнулся по-отечески, кивнув в безмолвном заверении хранить тайну. До бабьих забав Николаю и дела не было. Девка, расплывшись в радостной улыбке, отвесила прощальный поклон и юркнула прочь, а Бенкендорф лишь взглядом проводил её. Позже, стоя у окна, он наблюдал, как служанка в окружении великих княжон Марии и Ольги собирала травы и полевые цветы для плетения венков. Юные голоса, полные предвкушения, доносили обрывки фраз о предстоящем празднике. Эта девичья затея и их дружба вряд ли вызвали бы восторг у Николая. Предчувствие не обмануло.

— Ну, батюшка! — заканючили девушки, обступив Николая, погружённого в бумаги за рабочим столом. — Ведь это такой светлый праздник! Волшебный!

Солнце щедро заливало кабинет, его лучи дерзко вторгались в пространство, контрастируя с неприветливым, словно грозовая туча, лицом государя. Стол, погребённый под лавиной бумаг, казался ещё одним тяжким бременем на плечах Николая, чьи нервы звенели на пределе. И в кого, спрашивается, собственный выводок пошёл своим упрямством?!

— Вы — чада Христовы, и праздники ваши должны быть православными! А все эти языческие обряды — от лукавого! Нет, не позволю! — гремел император. В дверях, не решаясь пройти вглубь кабинета, переминался с ноги на ногу Бенкендорф, сжимая в руках новый отчёт. По его скромному мнению, в крестьянских радостях не было ничего предосудительного, но перечить государю он не смел.

— Да что же такое! — Мария, не выдержав, гневно притопнула каблучком. — Сбежим, и вы даже не заметите!

— Не позволю! А если ослушаетесь — выпорю! Так и знайте! И ничего, что вы великие княжны!

— Ваше Величество, — осторожно начал граф, приближаясь к столу, — право же, ничего дурного в этом нет. Что плохого, если великие княжны отпустят венки с берега Детского острова, вдали от основного гуляния и… всего этого «лукавого»?

Царь бросил на графа испепеляющий взгляд, но, встретившись с карими глазами, полными спокойствия и уверенности, сдался.

— Хорошо… Действительно, ничего плохого, — голос государя смягчился, но тут же вновь приобрёл прежнюю твёрдость. — Но только венки! Никаких костров!

Поздним вечером, когда солнце давно скрылось за горизонтом, а на небе зажглись первые звёзды, на другом берегу рощи, у Фасадного пруда, раздались песни, запахло дымом костра, безудержным весельем и хмелем. Император едва заметно поморщился, по-прежнему не принимая этот праздник. Бенкендорф держался по правую руку от Романова, сегодня ему предстояла роль перевозчика.

Он был лишь в форменных брюках и лёгкой ситцевой рубахе, чтобы не запачкать мундир. Стянув сапоги, граф, слегка поёжившись от вечерней прохлады, вошёл в воду, подтягивая лодку к берегу, чтобы император с дочерьми могли безопасно пересесть в неё.

Княжны трепетно держали в руках свои венки, искусно сплетённые из трав и цветов. Венок Марии был украшен чайными розами, тайком срезанными в саду, а Ольгин венок напоминал корону с острыми пиками листьев папоротника и редкими головками лютиков. В центре каждого венка горела маленькая, невесомая свеча, чтобы венец не пошёл ко дну раньше времени. Царь тоже держал в руках венок, сплетённый дочерьми из остатков цветов и трав, самый яркий и пёстрый.

Добравшись до островка и помогая дамам сойти на траву, граф отчалил обратно к «большой земле», чтобы не мешать таинству запуска венков. Ему оставалось лишь наблюдать с берега.

Николай, опустившись на одно колено, с нескрываемой нежностью и трепетом опустил травяной венок на воду, следя за тем, чтобы не погасла свеча. Легонько подтолкнув, он отправил его в плавание, не отрывая взгляда от золотого огонька. Венок, подгоняемый волнами и лёгким ветерком, плыл осторожно, словно боясь. Мария и Ольга, уже отпустившие свои венки, наблюдали. Вдруг венок Марии, качнувшись, пошёл ко дну.

— Неудача в любви… — прошептала девушка дрогнувшим голосом.

Ольга взглянула на сестру и вновь обратила взгляд на свой венок. Пламя свечи опасно трепетало, готовое вот-вот погаснуть, но огонёк стойко боролся с летним ветерком, не сдаваясь.

— Долго жить тебе, Оленька, — прошептал Николай, любуясь огоньком.

Переглянувшись, великие княжны решили вернуться в домик, расположенный на самом островке; наличие прибранных комнат и небольшого камина позволило им остаться там на ночь. Праздник, по сути, завершался запуском венков. Император же остался, зачарованно глядя на своё сплетение веточек и цветов. Венец плыл и плыл, свеча горела ровно, будто не было вокруг ни волн, ни ветра, ничего. Он скользил по воде, словно по зеркалу, и казалось, будто и впрямь происходит волшебство. Так бы и плыл, если бы вдруг не коснулся ног Александра, стоявшего по колено в воде.

— В какую сторону венок поплыл, оттуда и жениха ждать… — тихо произнёс Николай, вспоминая слова Марии и глядя прямо в карие глаза напротив.

Бенкендорф не сводил зачарованного взгляда с государя. Значит, он и есть его судьба? Или это праздничная глупость?