Суд 1. Допрос 008.

Джон: О... Приветствую, Генрих Фауст. Присаживайся.

Заключённый номер восемь кратко кивает, оставляя надзирателя без какого-либо ответа. Его взгляд мечется из стороны в сторону, изучая ранее невиданное помещение.
Казалось, причудливая структура этого места привлекла его внимание в большей степени, нежели сам смотритель необычной темницы или факт скорого допроса и собственного суда.
Двигаясь тихо, почти беззвучно, долговязый и сухощавый мужчина занял своё место напротив дознавателя.

Джон: Так-с... Начну с простого, я полагаю...

Надзиратель поднимает голову на Восьмого.

Джон: Как обстановка? Освоился?

Фауст: Насколько это было возможно. Хотя общее устройство этого места... всё ещё вызывает немало вопросов.

Джон: Я думаю, можешь задать их прямо сейчас, пока ситуация это располагает.

Фауст: ...Хорошо.

Помедлив и задумавшись на мгновение, мужчина, оперевшись о стол локтями, сцепил руки перед лицом, пристальным взглядом сверля собеседника.

Фауст: Кажется, все здесь уверены, что мы находимся в разуме... так называемого Спектра. Это так? И каким образом как надзиратель и человек, коему известно больше нашего, вы можете объяснить этот феномен?

Джон: По факту... Большая честь вещей сделана из частей самого Спектра... Не тот, который надзиратель, а... 

Он на секунду замолкает.

Джон: Сущность. Да, именно. Многие вещи созданы буквально из воспоминаний прошлых проекций, может и из ваших, из записей архивов, из других голосов. Все это уже является частью этой Сущности и... Получается, что в какой-то степени мы находимся в его подсознании.

Фауст: Сущность? Хочешь сказать, что мы находимся в амальгаме сознаний как минимум нескольких человек? Что же тогда собой представляет Спектр? Тот, что является вторым смотрителем? И... Как оба Спектра связаны?

Джон: Второй надзиратель — отделившийся голос, который имеет неразрывную связь с сущностью. Их можно считать одним целым, но они так же кардинально разные.

Фауст: Вот как...

Неторопливо откинувшись обратно на спинку стула, мужчина скрестил руки на груди, размышляя.
Вскоре, тишина вновь была прервана его следующим вопросом.

Фауст: В таком случае... что же насчёт тебя?

Змеиные глаза сверкали в темноте, изучающе уставившись на охранника.

Фауст: Каким образом ты очутился тут? Кто ты?

Джон: Мясная батарейка, не более.

Фауст: Краткость - сестра таланта?

Джон: Я думаю, мне не нужно знать боле.

Фауст: И тебя устраивает эта неопределённость?

Джон: Я не хочу об этом думать, честно.

Останавливает Надзиратель, взмахивая рукой.

Джон: Понятие "мясной батарейки" меня более чем устраивает. А ты... По итогу свыкся с новым телом?

Змей вздыхает и снова оглядевшись вокруг, продолжает, замечая попытку сменить вектор беседы. Но этих ответов ему было недостаточно. Не время останавливаться. Нужно больше. Больше информации.

Фауст: Не поймите неправильно, но открываться совершенно чужому для тебя человеку в своих сомнительных деяниях то ещё удовольствие. Один знакомый давно предупреждал меня об этом дне. И что-то подсказывает мне, что он был прав - меня не оправдать. Мы наверняка уже находимся в бездне, из которой не выбраться. Так почему бы и тебе не рассказать что-то о себе? Ты всё ещё не ответил на вопрос о том, как оказался здесь.

Джон: Как и вы. Просто очнулся и меня поставили перед фактом. 

Он пожимает плечами, словно бы в этом ничего такого.

Джон: Что за знакомый?

Вопрос на вопрос, ответ на ответ. Генрих был хорошо знаком с этой игрой. 

Фауст: И ты просто послушно решил следовать уготованной тебе роли? Неужели тебя ни капли не мучают те же вопросы, что и всех нас?

И главное в этой игре, подобно танцу, вовремя передать инициативу и сменить партию.

Фауст: Что же касаемо "знакомого"...

Порой молчание способно рассказать больше любых слов. И это - тот самый случай. Пускай оно длилось лишь считанную миллисекунду, за которую восьмой обдумывал, что именно ему следует сказать, в его глазах мельком отразилось всё, начиная с бледной тени сожаления и заканчивая холодным пламенем ненависти.

Фауст: ...Думаю, его можно было бы назвать моим наставником. Видел всё одновременно на мили вперёд и на километры вширь... Образно говоря. Он... очень сильно опережал наше время. Примечал и различал те вещи, которые не в силах был предвидеть даже я. Предостерегал, учил замечать закономерности... Да и много чего ещё. Я бы мог написать целый фолиант о том, что мы пережили вместе. В лучшем случае меня бы сочли безумцем.

Джон: Ты упоминал, вроде, что являешься алхимиком. Я правильно понимаю, что он был наставником именно в этом деле?

Доу снова наклоняет голову, словно бы интересуясь, пытаясь проявить искренность. Либо, ему правда интересно.

Фауст: Давайте... Обмениваться информацией равноценно. Итак. Отвечая на ваш вопрос - и да и нет. Он был моим учителем во многих аспектах и смыслах этого слова. Полагаю, корректнее всего сказать, что он учил меня... Жизни. Касаемо тебя, надзиратель. Почему ты с такой готовностью принял на себя эту роль и груз ответственности? Помнишь ли ты хоть что-то из той, предыдущей жизни, что была до твоего пробуждения здесь?

Джон: Мне нет смысла рассказывать о себе.

Он взмахивает рукой в сторону.

Джон: Я ничего не помню из своей прошлой жизни, мне не о чем тревожится, я просто выполняю свою работу, так что многие вопросы ко мне здесь не имеют смысла. Если хочешь знать больше — спроси Спектра, он ответит с большим энтузиазмом. А теперь, вернёмся к допросу. В плане жизни? Чему именно учил тебя этот человек?

Фауст: А вот с этим утверждением я бы поспорил.

На губах заключенного появилась слабая ухмылка.

Фауст: Значит... Стремишься выполнять свою работу. И, судя по тому, что до сих пор не пустил всё на самотёк - выполняешь ты её добросовестно.  Мне нет разницы признают ли меня виновным или нет. Разницу для меня составляет информация... или её отсутствие.  Тебе же нужны отчёты. Протоколы. Личные дела. Не знаю, какая тебе с этого выгода, может премию кто сверху выдаст или просто не рассеют как наших предшественников, но суть остаётся одна. Обвиняемый имеет право хранить молчание. Я же готов идти на контакт и снабжать сведениями, которые тебе необходимы для работы в обмен на знания, интересующие уже меня.

Джон: Мне нет смысла этим заниматься, как я и сказал. Хоть ты и думаешь, что на руках у меня больше информации, чем у вас — это не так. Единственное, ради чего проводятся данные допросы — ваша жизнь. Чем больше ты мне расскажешь, тем больше информации получишь далее, просто наблюдая. Если ты получишь вердикт "оправдан", то ты закономерно сможешь исследовать этот мир дальше. Например, снова расчленить полигон с хирургической точностью. Этому, предположу, тебя тоже научил твой "наставник"?

Фауст: Что же произойдёт при вердикте "виновен"?

Джон: А ты не понял?

Фауст: Хочу знать наверняка.

Джон: То есть совсем догадок нет? А вроде бы Генрих Фауст у нас умный, сразу же раскусил. Это не так?

Фауст: "Жизнь" здесь - понятие противоречивое. Парадоксальное. Потенциальное разрезание полигонов не то, что может увлечь меня надолго. Чем же она лучше смерти? И что есть смерть в реалиях этой тюрьмы?

Джон: Я думал ты более наблюдательнее. 

Джон опирается рукой о стол, укладывая на нее голову, после, чуть прокручивает кистью.

Джон: Четвертая, которая медленно обрастает золотом, как Двенадцатый мрамором, повышенная агрессивность у Первого, неработоспособность Одиннадцатой. Если ты будешь и дальше пытаться увиливать от темы, то тебе определённо поставят "виновен" и ты будешь и дальше искажатьчя, пока не превратишься в, допустим, обычную змею без сознания, которая кусает свой хвост и в последствии станешь просто голосом-болванчиком среди оркестра голосов Спектра.

Он откланяется назад на стуле.

Джон: Я мыслю, следовательно существую, верно? Так вот и мыслить тебе будет трудно. Так что отвечай на поставленный вопрос: Чему именно учил тебя твой наставник?

Фауст: Как бы там ни было - не стыдно не знать. Стыдно не спрашивать. 

После чего змей усмехнулся.

Фауст: Попытка ужалить забавная. Но я и сам в курсе, что не знаю и не замечаю многого. Далеко за доказательствами идти не нужно - все здесь родились и погибли гораздо позднее меня. И находились куда дольше. Соревноваться в смекалке нет смысла.

Но, казалось, наконец будучи удовлетворённым данным ему ответом, и сам поделился фрагментом воспоминаний.

Фауст: Всему. Он... появился словно из ниоткуда в один из самых сложных для меня периодов жизни. Можно утверждать, что он учил меня... жить. Вновь наслаждаться летними вечерами, погоней за крупицами знаний, вытянул путешествовать...

В этот момент, на лице доктора проскользнула едва ли неуловимая тоска.

Фауст: И всё же лучше бы он не появлялся в моей жизни.

Джон: Между вами что-то произошло? Или, предположу, ты сожалеешь о том, что вообще с ним связался?

Учёный муж задумался.

Фауст: Ach, Verzeihung. Интрузивные мысли. Дело в том, что в отношении к этому, с позволения сказать, человеку, меня терзают крайне амбивалентные чувства. Я не сожалею о том, что увидел и узнал, но в то же самое время... Это не привело меня ни к чему.

Джон: Ты себе поставил какую-то цель в этом обучении? Или твой Наставник пытался это сделать, но по итогу ты не смог прыгнуть выше собственной головы?

Фауст: О его намерениях я могу только спекулировать. "Энигмой", если не ошибаюсь, как был, так и остался. Цели, как таковой, у меня не было. Был только путь. Нет ни одного прекрасного мгновения, ради которого мне бы захотелось остановиться.

Приложив руку к подбородку, Генрих с ноткой интереса осмотрел Джона, обратившись к нему.

Фауст: Таких как ты мне не понять. Как может знание быть бессмысленным? Особенно в нашем положении, где в любой горстке информации может таиться ключ к выходу... Или чему поценнее. Из каких побуждений ты всё же исполняешь свою работу? Ты так ловко увиливал от ответа о смерти, что я невольно прихожу к выводу, что именно её возможный скорый приход тебя так пугает.

Взгляд доктора падает на медленно разлагающуюся часть головы надзирателя, он шепчет скорее в монологе.

Фауст: На что же являешься аллюзией ты сам...?

Джон: Как человек, который ничего не знает о себе, может быть аллюзией на что-либо?

Парирует в моменте Джон.

Джон: Я не знаю и знать не хочу, потому что это приносит мне одну головную боль. Эскапизм и попытка осознать то, что утеряно — немного не то, чем я бы, повторюсь, хотел заниматься в своем положении.

Он снова взмахивает рукой.

Джон: Чем же ты по итогу занимался и как учился "жизни"?

Врач потирает переносицу.

Фауст: Порой у меня складывается впечатление, что всё, что мы видим здесь - сплошной эскапизм. Слышал, что мозг может интерпретировать последний миг жизни, своей работоспособности, как целую вечность, наполненную не то воспоминаниями, не то чудесными "ах, если бы", не то вовсе случайной смесью мыслей и прожитого опыта... Но я отвлёкся.

Подняв взгляд на своего дознавателя, Фауст ответил.

Фауст: Путешествовал с ним, как я и упоминал ранее. Изучал все слухи, легенды и сказания о чудодейственных средствах, объектах и артефактах. Перебирал зёрна от плевел. Искал достоверную информацию. Выяснял откуда корни растут... Ach, wie schade, но на рассказы об этом могут уйти годы. Но мы ведь не за этим тут собрались?

Джон: Нет, как раз за этим. 

Он останавливает рассказ Фауста в лёгком жесте, после чего цитирует его же

Джон: Изучал слухи, легенды и сказания... Хоть об этом уйдут годы, но ты можешь рассказать что-то яркое из этих событий? Что запомнилось тебе больше всего.

Фауст: ...Ночь, когда всё это началось. Бег лихих коней по мощеным улицам. Фольклор Белтайна. Поиски философского камня... Много чего. Со временем яркие огни этих событий смешались воедино. Раньше мне временами сложно было отличать один день от другого из-за отсутствия знаковых событий между ними, но затем всё изменилось. Происшествий и открытий стало настолько много, что удержать всё в голове единовременно было сложно.

Доктор рассказывает обо всём чуть ли не с ностальгией, но думы вновь одолевают светлый разум, стоит ему замолкнуть на несколько секунд.

Фауст: Однако... Упрощу немного задачу вам и вместе с тем поинтересуюсь. Все заключённые здесь попали в "Паноптикум" из-за совершённых ими убийств, верно?

Джон: Да. Преступления, причастность к чьей-то смерти и все в таком духе. В любом случае мне нужно знать больше деталей истории и твой портрет, что бы дальше перейти к твоему делу... Но... Если ты так хочешь перейти к этому сразу, то валяй.

Змеиные глаза нехарактерно фокусируются сначала на руках самого заключенного, затем на Джоне, а потом опускаются на крышку одинокого стола, освещаемого тусклым светом. В горле невольно пересыхает от предстоящего откровения, совсем как в ту ночь.

Фауст: А вот тут дело и становится интереснее.

Губы восьмого покидает нервный смешок.

Фауст: Всю свою жизнь я помогал людям. Не столько по доброте душевной, сколько попросту следуя выбранной стезе.

Его взгляд поднимается обратно к янтарным дискам собеседника.

Фауст: Я не убивал никого. Кроме себя.

Джон: . . ? Ты убил себя?

Фауст: Да. "Serpens ferox", сейчас, вероятно, известная под иным названием. Без одной секунды час. Предмет легенд, за которым мы охотились. Интересно было напоследок узнать как же работает её яд.

Джон: При каких обстоятельствах ты по итогу умер? Ты помнишь?

Мужчина слабо кивнул.

Фауст: Это произошло в ночь с первого на второе мая. Почти ровно год спустя после первой попытки. Тогда меня спасла случайность в виде мужа одной из моих пациенток. Кто-то скажет, что это было божественное вмешательство, а я скажу, что совпадение. Хотя... Кто его уже знает. Вскоре после этого в мою жизнь и вторгся он. Помнится, в ту ночь он назвался "стихией" и "частью той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо".

Фауст горько усмехнулся, покачав головой.

Фауст: И, кажется, судьба сыграла с ним злую шутку, стоило ему наоборот, хоть раз в жизни захотеть... своеобразного добра. Поначалу я было решил, что это Дит. Или отдельный фрагмент Лимба, предназначенный для таких как я. Но, судя по всему, причина нахождения большей части заключенных здесь кроется далеко не в собственных истязаниях. А в насильственном лишении жизни других людей. Вот я и не понимаю...

Джон: Мгм.

Еще один кивок от Надзирателя, который старался полностью вникнуть в рассказ Генриха.

Прикрыв лицо рукой, 08-й вновь хрипло и почти беззвучно издал смешок.

Фауст: Это шутка такая? Эксперимент? И если да - то в чём смысл?

Джон: Шуткой это не является, отнюдь. Но, хочу отметить, ты сказал про первую попытку наложить на себя руки. В чем заключалась причина этого решения?

Фауст: Я... зашёл в тупик, из которого не было ни одного видимого выхода. Но в одном моменте меня посетила мысль - что, если просто пройти сквозь стену? Узнать, возможно ли это.

Джон: Тупик? Что именно для тебя было тупиком? Ты хотел познать, что будет после смерти, раз уж ты сказал про стену?

Фауст: Именно. А для того, чтобы понять чем для меня являлся тупик, полагаю, нужно немного просветить вас в ход своих мыслей... Для меня всегда был важен процесс, не конечный итог. По крайней мере, в большинстве вещей. Познание им и является. Из любой ситуации, в которую я попадаю, я стараюсь извлечь как можно больше сведений, ведь они сами по себе награда.  Последние годы жизни же, меня не оставляло чувство, что я нахожусь в стагнации. Университетские годы были давно позади, вся та немногочисленная литература, что существовала на тот момент, касательно тех тем, что меня интересовали, была давно мною прочитана. Некоторая даже выходила из-под собственного пера... Но толку от этого было мало. Видите ли, родился я в век, когда люди преимущественно были склонны скорее голову петуху в полночь отрезать и втайне надеяться, что это как-то поможет в выздоровлении их чада, нежели отвести его к квалифицированному специалисту. Учиться и разбивать вдребезги устоявшиеся убеждения народа было сродни безуспешным попыткам пробраться сквозь колючие тернии. В какой-то момент меня начали даже забавлять все эти поверья и я нашёл кратковременное отвлечение в поисках объяснения тех или иных легенд. Как ты понимаешь, ничего кроме "ну, знакомый моего друга троюродной тётушки в десятом поколении рассказал мне это и вскоре от него и след простыл" я не находил. По крайней мере, пока не познакомился с... наставником, да. Давайте так и обращаться к нему... В любом случае, на какую бы тропу неизведанных ещё знаний я бы ни ступил - всегда приходил в тупик. На тот момент не было ни высокотехнологичных инструментов, ни возможностей, чтобы заниматься любимым делом.  К смерти же я всегда относился как с своему последнему эксперименту, но только при жизни, как к переходу от старого и изученного к чему-то новому и неизвестному.

Джон: Гнался за знаниями на столько, что по итогу решил покончить с собой...? Ха... Вот оно что... 

Джон пожимает плечами, а после, укладывая руки на груди.

Джон: Наставник-наставник... Давай-ка вернемся к нему, тут в целом все понятно. Как вы по итогу познакомились?

Фауст: После той неудавшейся попытки я вернулся домой. Решил унять тремор и успокоить нервы за переписью старых работ. Сосредоточиться на чём-то. Внести правки, быть может, добавить в записи что нового... Сам не заметил, как приступил к переводу старого религиозного текста. Было уже далеко заполночь, когда я пришёл в себя и устроил перерыв. Тогда-то я и услышал стук в дверь. Выругался, конечно, про себя, но открыл - не поверите сколько несчастных случаев имеет место быть в праздничные дни. Мало ли кому вдруг понадобилась медицинская помощь. 

Генрих хмурится, будто вспоминая все до мельчайших подробностей.

Фауст: Но вместо ожидаемого больного, я увидел его. В целости и сохранности. Так и познакомились.

Джон: Как ты думаешь, почему он вообще решил тебя обучать?

Фауст: У меня есть несколько догадок. Но, как я и говорил, тайной он для меня как был, так, в основном, и остался. Предположения мои основаны исключительно на личных соображениях, сам он в ту ночь лишь намекнул на то, что в какой-то степени симпатизировал мне.

Джон: И что же же личные соображения? Может, поделишься своей точкой зрения?

Фауст: Скрытая выгода? Поиск преемника? Он многое предпочитал не рассказывать, давая лишь туманные наводки, интерпретировать которые можно было тысячей и одним способом.

Джон: Да... Действительно сложный пациент. 

Надзиратель устало покачивает головой.

Джон: И долго он тебя обучал? Как раз этот самый год?

Фауст: Да. Год.

Джон: И за весь этот год ты не нашел ни одного другого исследования, чем "жизнь после смерти"? Или тебя на это натолкнул твой наставник?

Фауст: Отнюдь. За это время мы провели немало исследований. Можно сказать, что под конец... Я попросту разочаровался во всём этом.

Врач откидывается назад, облокотившись о спинку стула, снова потирая надбровную дугу, словно пытаясь избавиться от головной боли.

Фауст: Но меня удивляет собственное присутствие здесь. Разве вопрос добровольного ухода из жизни не столько судебно-юридический, сколько этический? Имеет ли тут вообще место быть такое понятие как вина? И если да, то в чём я виноват по-вашему? В том, что больше не испытывал счастья от жизни? Устал от постоянных упрёков, циркулирующих, словно зараза по венам, слухов о себе? В том, что мне надоело без конца лечить людей, что оценивали мою работу в грош, и совершенно не заботились о своём здоровье после, игнорируя любые рекомендации? Что я делаю в этой допросной комнате, чью вину мы пытаемся доказать или опровергнуть?

Джон: Мы не пытаемся доказать или опровергнуть твою вину сейчас. Лично я... Собираю личностный портрет.

Он, кажется, достаёт какое-то досье, показывает издалека, словно бы дразня и в ту же секунду поворачивает его тыльной стороной к Фаусту.

Джон: Мне важно знать кто передо мной сидит сейчас. Я могу понять твое смятение, но пока что мы смотрим на личность и первично оглядываем действия в прошлом. У нас впереди еще два этапа для разбирательств, Генрих.

Фауст: Ещё... Два этапа...?

Мужчина тихонько усмехнулся.

Фауст: А я только хотел поинтересоваться у ва-... у тебя, сколько это всё ещё будет продолжаться.

После чего учёный прищурился, будто пытаясь уловить зрением нечто в комнате.

Фауст: Ты уж прости за такой вопрос и постоянные перепрыгивания с "ты" на "вы"... Но никак не могу сообразить, а один ли ты здесь, Джон?

Джон: Всего три этапа. На каждом из них вам будет проводится допрос, текстовый опрос и выставление вердикта. Ничего сложного, просто наблюдение за вашим состоянием.

Фауст: Вот как. И всё же... "Мясная батарейка", да? Интересно же ты себя охарактеризовал. Кого же ты подпитываешь?

Взгляд доктора медленно становится мутнее и уплывает куда-то вдаль, прямиком в окружающую их пустоту.

Фауст: И с Джоном ли я говорил всё это время?

Джон: Подпитываю я... Спектра. Именно, который надзиратель. 

Он пожимает плечами

Джон: За счет меня его тело способно держатся больше, чем три секунды, а за счет него... Я жив, получается?

Фауст: Ты... Джон?

Джон: ... Да? Не Спектр ведь. Я думаю, что Спе сейчас занят не менее важными вещами.

Фауст: Понятно. 

Еле слышно врач добавляет.

Фауст: ...Значит, всё же смерть?

И, казалось, поубавив свой пыл, допрашиваемый кивает, обращаясь к надзирателю.

Фауст: Любопытный случай симбиоза. Я, верно, уже утомил тебя своими вопросами, но позволь узнать кое-что напоследок.

Фауст: Ты знал о полигоне. Следовательно, знаешь и о других экспериментальных образцах. Спектр... держит тебя в курсе всех событий, да? Каким образом его глаза воспринимают реальность? Подобно нашим? Или скорее сродни всевидящему оку? Слышит ли он ими? Как он устроен?

Джон: Полигон... Да, Спектр сам возмущался по этому поводу. А вот как именно он об этом узнал — вопрос не ко мне. Есть вероятность, что это на уровне инцидентом со взрывом, когда это все отпечатывается на его... Не знаю, будет ли правильным назвать это телом?..

Фауст: Хорошо. Благодарю за ответ.

На пару секунд помещение охватила гробовая тишина.

Фауст: Это тот самый момент, когда ты скажешь мне "на этом пока закончим"? Или необходимо сделать или ответить ещё на что-то?

Джон: Если у тебя не осталось вопросов, то прошу, посиди тут немного. 

Надзиратель встает, проходя к двери, не оглядываясь, словно бы ему уже не интересно происходящее.

. . .