Суд

“Между нами меньше, чем ничего

Или бесконечность делить на ноль”.

Не то, чтобы капитан Лонгин грезит математикой, но строчки эти сам себе складывает на бумаге в очередном письме, которое вместо отправки будет сожжено.

Напротив, в опустевшей Управе, сидит генерал. Рядовые обычно видят его сильным человеком, выдержавшим слишком много, они называют его героем, маршалом, за которым хочется идти вечно, но только один Капитан, чье место уже второй день находится здесь, замечает, как сильно у него трясутся руки.

ᅠᅠ— Мне конец скоро. Только ты остальных не пугай, но я знаю, что ты все равно не смог бы у меня спросить, — он подает хриплый голос, не требующий, как и всегда, ни уточнений, ни вопросов. Слова с его губ сходят ровно — армейская дрессировка. Такая, что даже если на его глазах разорвут человека в клочья, сделает свое. Вот только в лицо Лонгину Пепел, который обычно, наоборот, с собеседника глаз не сводит, смотреть не смеет.

Слишком стыдно собственную голову вешать на плаху на глазах у того, кто всегда шел под его командованием в огонь.

Генерала учили отдавать приказы, но никогда не объясняли, что делать, если собственный срок сходит на дни, а после себя остаются “беспризорники”, которых не хочется отдавать никому, но при этом слишком жестоко забирать с собой.

Лонгин молчит.

Слова все выводит некогда подаренной генералом перьевой ручкой.

За эти годы ему довелось узнать Блока ближе, нежели кому-то другому. Он действительно был готов лезть за генералом в горящий костер и чуть ли не выносить того на руках, но Александр, приветствуя первое, всегда запрещал второе.

В Управе тихо, и Лонгину кажется, что сейчас Блок услышит, как бешено стучит его сердце.

ᅠᅠСтрах?

ᅠᅠᅠᅠОсознание?

С м и р е н и е?

Капитану не должны быть свойственны все три слова. Но он выводит и их одно за другим, пока генерал тянется в нагрудный карман.

Слова застывают в воздухе с запахом гари и пыли. От них всегда тяжелеют людские души.

Военных учат метко стрелять, рыть траншеи и рано вставать по утрам. Но вот речи свойственны людям дел других, а не тем, кто обычно носит красные мундиры.

Капитану Лонгину бы дотянуться до Генерала по ту сторону стола рукой.

Схватиться бы за руку его.

И молить не уходить.

Требовать, уговаривать, применяя всевозможные методы для того, чтобы Блок, который успел провести самосуд, вдруг вынес другой приговор.

Он недосягаемо сидит там, рукой опираясь на темное дерево, и плечи его, сутулые, измотанные плечи, ломаются под гнетом обязательств.

Капитан выводит такое близкое, почти родное имя на бумаге. Вздрагивает, когда тишина обрывается новой фразой.

ᅠᅠ— Вы только глупостей не наделайте, Лонгин. А то голова у Вас шальная, — Блок усмехается. Криво, потому что этому тоже не учили, но позволяет себе каплю эмоций из переполненного омута.

А Лонгину кажется, что его сейчас разорвет на части от небольшого намека на заботу.

Ему бы ответить на это привычным “так точно”, но лгать генералу. . .Лгать генералу нельзя. Потому он щеку закусывает изнутри в кровь, и медленно вырисовывает спираль.

Говорят, если выводить оборот за оборотом, можно найти истинно верное решение.

Блок выкладывает на стол личный портсигар и коробок спичек.

ᅠᅠ— Забирайте, капитан. Вы, верно, не хотите, чтобы я уходил, — он поднимается с места и приносит блестящую металлическую коробку к дальнему краю стола, меняя их с Лонгиным ролями. Теперь капитан головы поднять не смеет, ведь встретится там с синими, пока-еще-живыми глазами, и точно-точно натворит чего, лишь бы генерал Пепел остался.

ᅠᅠ— Вы. . .Вы в этом уверены? — Спрашивает он, и голос подпрыгивает, как натянутая струна от смычка. За те секунды, пока Блок думает над ответом, Лонгин успевает себя покарать за это. Судейская печать “Вы несете бредятину, капитан” ставится в воздухе резким взмахом.

Блок хмыкает. Кладет портсигар все-таки и придвигает его ближе к листу бумаги с несколькими спиралями.

Лонгин все еще сомневается в том, что конкретно имел ввиду под уверенностью.

Глаза падают на мирно поблескивающий от костров на улице металл. У Лонгина самого-то глаза блестят от перенапряжения и бессонницы.

ᅠᅠ— Генерал, — шепот теряется во все такой же тяжелой, почти затхлой тишине. И Лонгину кажется, что следующим действием Блок окончательно выбьет землю из-под его ног.

Перьевая ручка падает на стол. Спираль обрывается на середине: если генерал Пепел уже все решил, есть ли смысл спорить? А если просил не вступаться за себя? Если самолично готов залезть головой в петлю и спрыгнуть с деревянной платформы?

Лонгин жмурится. Руку чужую сжимает слишком крепко.

Она ведь охладеет.

Очень-очень скоро охладеет!

У Лонгина сердце падает в ноги, но в армии учат останавливать и это.

Он шумно тянет воздух носом и выдыхает через рот.

Вдыхает снова.

Потом еще и еще.

Пока не начинает кружиться голова.

ᅠᅠ— Ничего, нет. Спасибо Вам, — произносит только, все также не смея в глаза чужие, слишком чуткие, глядеть, и быстро, словно вещицу эту вот-вот уволокут, убирает портсигар к себе.

Суда не будет.

Расстрела тоже.

Даже если Блок так решил.

ᅠᅠЛонгин впервые в жизни ослушается его, даже если этим подставит себя.