Суд

Чон Чонгук

Серый свет проникал сквозь высокие окна зала суда, падая на полированный дуб и блестящие таблички с номерами дел. Чонгук сидел неподвижно, словно высеченный из камня. Его взгляд был устремлён в одну точку — туда, где на стене висел герб, безразличный ко всему, что происходило в этом помещении.

Рано или поздно это случается с каждым. Ты вдруг понимаешь, что не хочешь быть таким же, как те, кто тебя окружает.

Он медленно повернул голову. Там, на скамье для потерпевших, сидел тот самый парень. Месяц назад Чонгук встретил его в баре, и встреча закончилась кровью. Сейчас на лице парня ещё виднелись следы — бледные шрамы, которые скоро станут почти незаметными, но не исчезнут полностью.

— Ваша честь, я должен засвидетельствовать, что подсудимый набросился на моего клиента с особой жестокостью, — голос адвоката потерпевшего звучал уверенно, почти театрально. — Он избивал его, не останавливаясь, даже когда тот упал. Это были действия, продиктованные не защитой, а агрессией.

Чонгук не слушал. Он снова уставился в точку на стене, позволяя словам адвоката проходить мимо него, как вода сквозь пальцы. Он знал, что отец вытащит его. Всегда вытаскивал. Адвокат Чонгука, нанятый за внушительный гонорар, уже строил защиту, которая сведёт всё к «первому правонарушению» и «молодости».

Но Чонгук думал о другом. О том, что он больше не хочет быть тем, кем его видят. Тем, кто решает проблемы кулаками. Тем, кого боятся, но не уважают.

Не хочешь быть криминалом, которого ты избил.

Перед глазами всплыла картина: тот вечер, тусклый свет бара, первая искра, слово за слово. А потом — его кулаки, сжимающиеся сами собой, удары, хруст, крик. Он видел своё лицо в отражении стеклянной стойки — злое, чужое, потерянное. И эта картина преследовала его до сих пор.

— Ваша честь, мне наложили пятнадцать швов, — парень на скамье потерпевших поднялся и указал на своё лицо, на руку. — Здесь и здесь. Я мог потерять глаз. Этот человек опасен. Он должен быть изолирован от общества, пока не поймёт, что за свои поступки нужно отвечать.

Чонгук медленно перевёл взгляд на него. В его глазах не было раскаяния. Только холодная, тяжёлая злость, которая заставила парня на мгновение запнуться. Но Чонгук ничего не сказал. Он просто смотрел, и этого было достаточно, чтобы потерпевший снова отвёл глаза.

— Обвиняемый, встаньте.

Голос судьи прозвучал как удар молотка. Чонгук поднялся, и рядом с ним встал его адвокат — высокий, седой мужчина с цепким взглядом, который стоил дороже, чем любой приговор.

— Суд признаёт Чон Чонгука виновным в нанесении телесных повреждений средней тяжести. — Судья зачитал решение, и его голос звучал сухо, без эмоций. — С учётом отсутствия предыдущих правонарушений и наличия смягчающих обстоятельств, подсудимый приговаривается к восемнадцати месяцам лишения свободы условно с испытательным сроком. Также назначается штраф в размере шести тысяч евро. Заседание закрыто.

Судья постучал молотком, и звук разнёсся по залу, как последний аккорд.

Чонгук развернулся и, не оглядываясь, пошёл к выходу. Его шаги были ровными, но в каждом жесте чувствовалась скрытая ярость. Он снял чёрный пиджак, перекинул его через руку и толкнул тяжёлую дверь.

— Теперь тебе нужно быть аккуратнее, — адвокат догнал его в коридоре, его голос был тихим, но настойчивым. — И запомни: больше никаких драк. В следующий раз я не смогу тебя вытащить.

Чонгук не отвечал. Он шёл, не сбавляя шага, и на ходу переодевался в лёгкую куртку, которую держал в руках.

— Гуки, — голос отца раздался сзади, и Чонгук замедлился, но не остановился. — Надеюсь, ты всё понял.

Чонгук резко развернулся. Его взгляд встретился с взглядом отца — и в этом взгляде было всё: злость, отчаяние, и вопрос, который он носил в себе весь день.

— Почему мама не пришла? — спросил он, и его голос прозвучал слишком тихо, чтобы быть равнодушным. Слишком остро, чтобы не быть больным.

Отец на мгновение замолчал.

— Она ещё не вернулась, — ответил он, и в его голосе послышалась та же усталость, которую Чонгук чувствовал в себе.

Чонгук остановился.Медленно, тяжело, он повернулся к отцу всем корпусом и посмотрел на него в упор.

— И не зови меня Гуки, — сказал он, и его голос был холоднее, чем когда-либо. — Папа.

В этом одном слове было столько всего — обида, горечь, и та непробиваемая стена, которую он возвёл вокруг себя.

Он развернулся и пошёл дальше, оставляя отца и адвоката позади, в тишине пустого коридора.

***

На улице его встретил свежий ветер. Чонгук подошёл к чёрному байку, стоящему у обочины, сел и завёл двигатель. Рёв мотора наполнил собой всё вокруг, заглушая мысли. Он последний раз взглянул на здание суда — серое, холодное, равнодушное — и уехал.

Ветер бил в лицо, и Чонгук чувствовал, как он очищает его, как сдувает слой за слоем грязь этого дня. Он не знал, куда едет. Он знал только, что не хочет быть тем, кем его видят. Не хочет возвращаться в дом, где его ждёт пустота. Не хочет быть Гуки.

Он хотел быть кем-то другим. И, может быть, этот день — начало.