Субботнее утро. 

Тошнотворное дребезжание металического предмета, недавно купленного в одном из ларьков в самом сердце Лондона для, так скажем, поддержания несуществующего режима, раздавалось у самих ушей свисающей с кровати головы слизеринца.

На тот момент еще спящего. 

Работал он, надо признать, поразительно эффективно: единственное, в чём магглы действительно преуспели — так это в умении применять мозги на практике и создавать вещи, точно выполняющие своё предназначение.

Да, именно своим результативным эффектом маггловский будильник поражал — сладостный сон с мечтаниями о лучшей жизни перерывала ритмичная мелодия каждые полминуты и отдавалась в странно чувствительные с утра виски тёрпкой болью. 

То бишь так коварно подбирая момент, когда сон разрастался новыми сюжетными поворотами.  

После нескольких тщетных попыток ударить по непробиваемой конструкции, что, уже казалось Теодору, была заколдована под видом злой шутки какого-то из его друзей-недоумков, чтобы остановить всю вакханалию в трезвонящей голове, Нотт, в конце концов, злостно и раздраженно промычал гадость в подушку и наконец разомкнул глаза. 

Резкий солнечный свет врезался в глаза и прожег зрачки. Руки рефлекторно прикрыли веки, спасая организм от внутренней пытки, поглаживая большим и третьим пальцами левой руки уголки глаз. 

Нотт ощущал, как сгусток нарастающих негативных чувств и эмоций засел в горле, обвязывая шипами шею в самом извращенном своем смысле, давя, мешая дышать, заставляя каждое слово застревать на языке.

Сегодня чёртова суббота, а кто-то решил сыграть в глупую игру с Теодором в его законное спокойное утро выходного дня. 

Взор карих глаза метнулся в сторону цифровой отметки на часах — 10:00. 

— Если это проделки ваших недоразвитых умов, я… - почти слетевшая с уст грубость оборвалась ровно на том моменте, когда парень оглянул совершенно пустую комнату и зацепился за такие же пустующие кровати с мятым постельным бельем. 

Теодор задумчиво поджал губы, покидая свое, сейчас чересчур привлекательное, спальное место. 

Слегка щурясь, парнишка потянулся к тумбочке, где лежали те самые проклятые часы, ставшие причиной отобранного сна, которого он, кстати, уже не помнит,  — новомодный будильник с потёртым корпусом и слегка мутным стеклом. 

Он взял его в руки —  всё ещё тикал. Коснулся маленького рычажка на боковой панели ярко-синего цвета и, с едва заметным щелчком, выключил звон. В комнате стало ощутимо тихо — и нависающее одиночество только больше напрягло Теодора. 

В помещении не было даже намека на присутствие Блейза или Драко — тишина заполнила каждый уголок запыленной комнаты, куда разъяренно пробивался солнечный свет через неприкрытое плотными шторами окно. И единственное, что дышало их прежним пребыванием — кровати, находящиеся в полнейшем хаосе. 

Какого черта они делают не в нашей комнате в самый разгар выходного утра?

Все вокруг казалось чрезвычайно… странным? 

Он, накинув пропитанную потом вчерашнюю рубашку, что была единственной вещью под рукой, двинулся в сторону выхода. 

Гостиная встретила парня так же радушно, как и «приветствующее» затишье его комнаты пару минут назад. 

Дело лихо — пора копаться в своей голове. 

Коридор встретил его плотной, удушающей неподвижностью. 

Каменные стены, напитавшиеся ночной сыростью, будто тянулись ему навстречу, гулко отдавая его шаги обратно — как эхо. 

Воздух стоял прохладный, слишком выдохший себя за последние часы. Словно мертвенный.

За первым поворотом ему еще казалось, что все происходящее — результат недосыпа или навязчивое напряжение, усталость из-за учебы и прочих фоновых проблем, если угодно, потому что ни привычного запаха кофе из кухни, ни торопливых шагов первокурсников, ни сонных приветственных реплик — ничего не было. 

Ничего и никого. 

Но за третьим поворотом, когда коридор становился всё длиннее, а ситуация не менялась, Нотт насупился и стал рыться в воспоминаниях.

В пятницу вечером, как и в четверг, среду и все последующие дни недели, он был с Ней. Никаких планов или спонтанных идей выбраться куда-либо, напиться, занять себя вместе с целой компанией чем-то, помимо сна в такое ранне утро, не было.

Ничего не обсуждалось и не оговаривалось. 

И даже если бы Теодор что-то пропустил, будь эта вылазка без него, его бы предупредили перед самим уходом в любом случае.  

Так же?

Да, вчера он провел Ее до гостиной и ушел спать в школе, полной гула учеников, встречающих пятницу звуком вскрытия бутылок сливочного пива. 

Или он просто не знает о каком-то из очередных мероприятий под руководством Макгонагалл?

Рубашка, скоро накинутая на плечи, липла к лопаткам от нарастающей скорости его движений; воротник раздражал кожу. Теодор почувствовал, как по спине скользнула одиночная капля пота. 

Хотелось сорвать всё к чертям из-за гнева, что набирал обороты от отсутствия понимания происходящего. 

И давящего на виски забвения.  

Что, блядство, произошло вчера ? И почему так сильно отдает голова, когда он отчетливо помнит, как ушел спать абсолютно трезвым?

Или нет?

Он не понимал, где граница между вчерашним и сегодняшним, между реальностью и этим тягучим давлением, что растянулось по черепу, как смола. Воспоминания ускользали, пробелы всплывали с такой силой, что хотелось кричать — но звук застревал на половине пути.

В голове зияли пустые участки, куда не попадало ни одно событие, ни одна деталь, а оставшееся перекручивалось, сжималось и раздражало. 

Всё, что он пытался вспомнить, вызывало лишь глухую боль в висках. 

На мраморной лестнице, ведущей в главный холл, наконец раздался отдаленный шум. Облегчение от осознания, что он не обезумел и не остался один в школе или, что еще хуже, спит и не может выбраться из своего собственного кошмара, не успело настигнуть его тело, потому что в этом звуке, явно исходящем от толпы, он разузнал… Плачь ? Перешептывания ?

Спуск по лестнице стал чем-то вроде падения.

С каждым пролётом воздух густел, и где-то впереди…коллективный шепот усиливался. Из былого гула звук становился более точным и даже чистым. 

Казалось, если сейчас Нотт доберется до своего иллюзорного «пункта назначения» — всё происходящее объясниться. В частности навязчивое чувство тревоги, отбивающее тяжелый ритм в груди. 

Последний поворот.

Холл раскрылся перед ним, как на ладони, а в нем и все ученики, в лицах которых парень разузнал пару парнишек и девушек со своего факультета. 

Почти все были на старших курсах. 

Гриффиндорцы стояли вдоль стены, молча, сгруппировавшись по двое, а иногда и по трое человек. Некоторые из них всхлипывали, другие были бледны, словно смерть, и смотрели лишь в одну точку, направление которой Теодор не понимал. 

В общем, его это не сильно волновало. 

Слизерин, вместе с деканом, скопился в центре, формируя толпу, от которой временами просачивались удивлённые вздохи. 

Другие факультеты разбежались по остальным свободным участкам зала, прикрывая шокированные лица. 

Одна девушка, к примеру, курсом младше всех, с опаленными, цветом холодного серебра волосами, закрывала лицо ладонями, пальцы которых дрожали так сильно, будто кто-то незримый тянул их за сухожилия. 

Но то, что больше всего поразило Теодора, было общение меж враждующими студентами. Всех в зале объединяло недоумение. 

Директор — весь на взводе и запыханный, видно, что только появился в помещении, — стоял на возвышенности прямо напротив Нотта, в другом конце холла, и был первым, кто заметил присутствие волшебника. Его глаза, полные смятения, скользнули в сторону двери, где зарождалось движение, и Теодор узнал в этом жесте вину. 

За глазами Дамблдора последовали уже и глаза Теодора: в холл вошли мадам Помфри и Филч со своей грязной кошкой, сопровождаемые некоторыми профессорами. 

Мадам Помфри, шагавшая так, будто её ноги были вдвое тяжелее, чем обычно, обошла толпу, и ученики перед ними инстинктивно расступились. 

Дамблдор едва заметно кивнул кому-то, и движение в центре слизеринского скопления также ожило. 

Люди сдвинулись, словно их кто-то подтолкнул, и образовали узкий, неровный коридор. 

Теодор машинально шагнул вперёд, не отдавая себе отчёта, что делает. Ноги двигались сами, будто их тянуло то самое непроходимое, животное чувство, которое пробивается только в моменты, когда мир перестаёт быть безопасным.

И Теодора толкнуло в солнечное сплетение. 

Сначала, когда открылось взору то зловещее место, обговариваемое студентами, он увидел Ее волосы.

Знакомые, мягкие и шелковистые, сейчас они были спутаны в распределённые по всей голове копна, покоившиеся на холодном камне пола. Такие, словно вся ухоженность волос, за которой так отчаянно следила Девушка, перестала иметь значение, и Она прекратила каждые утро и вечер за ними следить. Или так, словно кто-то чужой обрушил их покой. Бесцеремонно влез и посмел коснуться, запутать то, что всегда оставалось чистым и нетронутым. 

Решил, что имеет право и силу. 

Хотя даже так волны блестели под прямым светом, доносящимся из окна, обдавая красотой всех присутствующих. 

Мертвенной красотой. 

Сердце сжалось до такой отчаянной боли, что, казалось, Нотт в любой момент смог свалиться с ватных ног. 

Нет. Этому есть объяснение. 

Теодор шагнул ближе, и, казалось, это действие причинило ему десяток ножевых ударов. Несмотря на боль в районе груди, на горящую.. Нет, кипевшую голову и разъяренный ритм сердца, слышный со спины, Нотт спустился по ступенькам вниз. 

Толпа вокруг отреагировала мгновенно: кто-то зажал рот ладонью, кто-то отвернулся, другие уставились на Теодора, будто сейчас увидят, как он расколется пополам под весом собственного ужаса. Драко, что присутствовал в зале, нахмурился и бросил обеспокоенный взгляд; Блейз отступил на шаг. Несколько слизеринцев переглянулись, напряглись: почти каждый в школе знает о их непрерывной связи и то, во что она превратилась сейчас.

 Знали. 

Глаза прошлись по обнаженному плечу, что было всё в синяках; по изуродованным рукам, остаткам засохшей крови на открытых участках тела, по задранной юбке, шее в красных следах и, наконец, по Ее нетронутому бледному лицу. 

Он не сразу понял, что перестал дышать. Воздух будто на миг отказался признавать его живым. Грудная клетка застыла, и даже сердце, казалось, не билось — стучало нечто другое, глухое, упертое, словно изнутри рёбер кто-то тихо стучал костяшками. 

Словно оно лишь выполняло свою функцию, механически, чтобы функционировало тело, чтобы существовать, ибо душа уже не могла. Не была способна. 

Зрение стало острее воспринимать ужасающую перед глазами картину. Вокруг же размыто — мозг отказывался воспринимать реальность. 

Лишь она, подчеркнута, как вырезанная из другого мира, а в нем, в свою очередь, пульсировал только один фрагмент — Её лицо.

Теодора вывернуло изнутри.

Всё, что было в груди, рванулось вверх, но застряло на полпути — в горле, где уже стоял тугой, металлический ком. Ему хотелось вырывать, но было просто нечем. 

Он не понял сразу того, что произошло. 

Мысль не сложилась, не оформилась, не прошла до конца как должна — сквозь него. Словно сознание всяческими способами пыталось удержать момент восприятия ситуации парнем, чтобы не допустить летального исхода в первую очередь для себя. Мысли задержались на тупой картинке Её, лежащей на плите, и отказывались двоиться дальше. 

 В нём не возникло ни ужаса, ни принятия, ни даже ясного отрицания — только тупая, вязкая невозможность допустить происходящее.

Это не могло быть концом.

Концы всегда предполагают продолжение, хотя бы в виде понимания и осознания своего конца. 

А здесь понимания не было. 

Было лишь тело, лежащее слишком спокойно, правильно, и лицо, в котором не читалось ни прощания, ни завершённости. Ни-че-го. 

Он смотрел и ждал.

Не чуда, конечно. Нотт был не из мечтающий людей, верующих в сказку или в волшебство, недоступное никому из опытных мудрейших старцов-магов. 

Нет.  

Он ждал подвоха. 

Любой мелочи, за которую слизеринец смог бы зацепиться. За ошибку, сдвиг в системе, голове. За то, что всё происходящее — сон. 

Он ждал дребезжания будильника. 

Впервые хотел так сильно, что еще немного — и яростное желание пробьет дыру в области скрутившегося живота. 

Ожидал любого несоответствия, которое позволило бы отложить мысль, не пускать её внутрь, оставить за пределами сознания. 

Пока он не называл это слово — оно не имело власти.

Если не произнести — значит, не случится. 

Не случилось. 

Если не подумать «до конца» — значит, ещё можно остаться здесь, в этом застывшем мгновении, где время не обязано идти дальше, а мир — признавать потерю.

В мире, где ему не нужно признавать, что Её больше нет. 

Он не знал, что делать потом.

И потому дальше для него не существовало. 

Теодор Нотт ощущал, как земля постепенно исчезала под грузом напряженного тела — и парень понял, что теряет равновесие. 

Раздался хруст. 

Руки машинально сжались в кулаки и инстинктивно выступили перед теряющим равновесие телом, столкнувшись с холодным камнем пола и предотвращая его встречи с ошеломленным лицом Теодора. 

На нем не было ни единой эмоции, что можно было бы прочесть: бледность настолько постигла его лицо, что, казалось, сейчас его трогает сама смерть за плечо, а опустевшие глаза устремились в щель между камнем. 

В какой-то момент камень напротив стал расплываться.

Так медленно, будто поверхность потеряла чёткость. 

По щеке скользнуло что-то тёплое и сразу остыло, оставив едва заметный след, который он не заметил и не стер.

Мир рухнул. Всё вокруг трескалось. Самое главное — внутри него то, что оставалось жить, умирало. Гниль переворачивала всё внутри, а давящая реальность вокруг вытесняла Нотта. 

Как и его собственная голова — волшебник терял сознание. 

Субботнее утро — день, когда Она умерла и день, когда Теодор впервые больше всего пожелал услышать снова дребезжание чёртового будильника.